М. Пришвин. Кладовая солнца. Текст произведения. IV. Пришвин под сосной IV. Художественный пересказ описания ели и сосны

Подписаться
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:

Лет двести тому назад ветер-сеятель принес два семечка в Блудово болото: семя сосны и семя ели. Оба семечка легли в одну ямку возле большого плоского камня. С тех пор уже лет, может быть, двести эти ель и сосна вместе растут. Их корни с малолетства сплелись, их стволы тянулись вверх рядом к свету, стараясь обогнать друг друга. Деревья разных пород боролись между собой корнями за питание, сучьями – за воздух и свет. Поднимаясь все выше, толстея стволами, они впивались сухими сучьями в живые стволы и местами насквозь прокололи друг друга. Злой ветер устроив деревьям такую несчастную жизнь, прилетал сюда иногда покачать их. И тогда деревья так стонали и выли на все Блудово болото, как живые существа, что лисичка, свернувшаяся на моховой кочке в клубочек, поднимала вверх свою острую мордочку. До того близок был живым существам этот стон и вой сосны и ели, что одичавшая собака в Блудовом болоте, услыхав его, выла от тоски по человеку, а волк выл от неизбывной злобы к нему.

Сюда, к Лежачему камню, пришли дети в то самое время, когда первые лучи солнца, пролетев над низенькими корявыми болотными елочками и березками, осветили Звонкую борину и могучие стволы соснового бора стали, как зажженные свечи великого храма природы. Оттуда сюда, к этому плоскому камню, где сели отдохнуть дети, слабо долетело пение птиц, посвященное восходу великого солнца.

Было совсем тихо в природе, и дети, озябшие, до того были тихи, что тетерев Косач не обратил на них никакого внимания. Он сел на самом верху, где сук сосны и сук ели сложились, как мостик между двумя деревьями. Устроившись на этом мостике, для него довольно широком, ближе к ели, Косач как будто стал расцветать в лучах восходящего солнца. На голове его гребешок загорелся огненным цветком. Синяя в глубине черного грудь его стала переливать из синего на зеленое. И особенно красив стал его радужный, раскинутый лирой хвост.

Завидев солнце над болотными жалкими елочками, он вдруг подпрыгнул на своем высоком мостике, показал свое белое, чистейшее белье подхвостья, подкрылья и крикнул:

– Чуф, ши!

По-тетеревиному «чуф», скорее всего, значило солнце, а «ши», вероятно, было у них наше «здравствуй».

В ответ на это первое чуфыканье Косача-токовика далеко по всему болоту раздалось такое же чуфыканье с хлопаньем крыльев, и вскоре со всех сторон сюда стали прилетать и садиться вблизи Лежачего камня десятки больших птиц, как две капли воды похожих на Косача.

Затаив дыхание, сидели дети на холодном камне, дожидаясь, когда и к ним придут лучи солнца и обогреют их хоть немного. И вот первый луч, скользнув по верхушкам ближайших, очень маленьких елочек, наконец-то заиграл на щеках у детей. Тогда верхний Косач, приветствуя солнце, перестал подпрыгивать и чуфыкать. Он присел низко на мостике у вершины елки, вытянул свою длинную шею вдоль сука и завел долгую, похожую на журчание ручейка песню. В ответ ему тут где-то вблизи сидящие на земле десятки таких же птиц, тоже – каждый петух, – вытянув шею, затянули ту же самую песню. И тогда как будто довольно уже большой ручей с бормотаньем побежал по невидимым камешкам.

Сколько раз мы, охотники, выждав темное утро, на зябкой заре с трепетом слушали это пение, стараясь по-своему понять, о чем поют петухи. И когда мы по-своему повторяли их бормотанье, то у нас выходило:

Круты перья,

Ур-гур-гу,

Круты перья

Обор-ву, оборву.

Так бормотали дружно тетерева, собираясь в то же время подраться. И когда они так бормотали, случилось небольшое событие в глубине еловой густой кроны. Там сидела на гнезде ворона и все время таилась там от Косача, токующего почти возле самого гнезда. Ворона очень бы желала прогнать Косача, но она боялась оставить гнездо и остудить на утреннем морозе яйца.

Лет двести тому назад ветер-сеятель принес два семечка в Блудово болото: семя сосны и семя ели. Оба семечка легли в одну ямку возле большого плоского камня... С тех пор уже лет, может быть, двести эти ель и сосна вместе растут. Их корни с малолетства сплелись, их стволы тянулись вверх рядом к свету, стараясь обогнать друг друга. Деревья разных пород ужасно боролись между собою корнями за питание, сучьями — за воздух и свет. Поднимаясь все выше, толстея стволами, они впивались сухими сучьями в живые стволы и местами насквозь прокололи друг друга. Злой ветер, устроив деревьям такую несчастную жизнь, прилетал сюда иногда покачать их. И тогда деревья стонали и выли на все Блудово болото, как живые существа. До того это было похоже на стон и вой живых существ, что лисичка, свернутая на моховой кочке в клубочек, поднимала вверх свою острую мордочку. До того близок был живым существам этот стон и вой сосны и ели, что одичавшая собака в Блудовом болоте, услыхав его, выла от тоски по человеку, а волк выл от неизбывной злобы к нему. Сюда, к Лежачему камню, пришли дети в то самое время, когда первые лучи солнца, пролетев над низенькими корявыми болотными елочками и березками, осветили Звонкую борину, и могучие стволы соснового бора стали как зажженные свечи великого храма природы. Оттуда сюда, к этому плоскому камню, где сели отдохнуть дети, слабо долетало пение птиц, посвященное восходу великого солнца. И светлые лучи, пролетающие над головами детей, еще не грели. Болотная земля была вся в ознобе, мелкие лужицы покрылись белым ледком. Было совсем тихо в природе, и дети, озябшие, до того были тихи, что тетерев Косач не обратил на них никакого внимания. Он сел на самом верху, где сук сосны и сук ели сложились как мостик между двумя деревьями. Устроившись на этом мостике, для него довольно широком, ближе к ели, Косач как будто стал расцветать в лучах восходящего солнца. На голове его гребешок загорелся огненным цветком. Синяя в глубине черного грудь его стала переливать из синего на зеленое. И особенно красив стал его радужный, раскинутый лирой хвост. Завидев солнце над болотными жалкими елочками, он вдруг подпрыгнул на своем высоком мостике, показал свое белое, чистейшее белье подхвостья, подкрылья и крикнул: — Чуф, ши! По-тетеревиному «чуф» скорее всего значило солнце, а «ши», вероятно, было у них наше «здравствуй». В ответ на это первое чуфыканье Косача-токовика далеко по всему болоту раздалось такое же чуфыканье с хлопаньем крыльев, и вскоре со всех сторон сюда стали прилетать и садиться вблизи Лежачего камня десятки больших птиц, как две капли воды похожих на Косача. Затаив дыхание, сидели дети на холодном камне, дожидаясь, когда и к ним придут лучи солнца и обогреют их хоть немного. И вот первый луч, скользнув по верхушкам ближайших, очень маленьких елочек, наконец-то заиграл на щеках у детей. Тогда верхний Косач, приветствуя солнце, перестал подпрыгивать и чуфыкать. Он присел низко на мостике у вершины елки, вытянул свою длинную шею вдоль сука и завел долгую, похожую на журчание ручейка песню. В ответ ему тут где-то вблизи сидящие на земле десятки таких же птиц, тоже каждый петух, вытянув шею, затянули ту же самую песню. И тогда как будто довольно уже большой ручей с бормотаньем побежал по невидимым камешкам. Сколько раз мы, охотники, выждав темное утро, на зябкой заре с трепетом слушали это пение, стараясь по-своему понять, о чем поют петухи. И когда мы по-своему повторяли их бормотанья, то у нас выходило:

Круты перья,
Ур-гур-гу,
Круты перья
Обор-ву, оборву.

Так бормотали дружно тетерева, собираясь в то же время подраться. И когда они так бормотали, случилось небольшое событие в глубине еловой густой кроны. Там сидела на гнезде ворона и все время таилась там от Косача, токующего почти возле самого гнезда. Ворона очень бы желала прогнать Косача, но она боялась оставить гнездо и остудить на утреннем морозе яйца. Стерегущий гнездо ворона-самец в это время делал свой облет и, наверно, встретив что-нибудь подозрительное, задержался. Ворона в ожидании самца залегла в гнезде, была тише воды, ниже травы. И вдруг, увидев летящего обратно самца, крикнула свое: — Кра! Это значило у нее: — Выручай! — Кра! — ответил самец в сторону тока в том смысле, что еще неизвестно, кто кому оборвет круты перья. Самец, сразу поняв, в чем тут дело, спустился и сел на тот же мостик, возле елки, у самого гнезда, где Косач токовал, только поближе к сосне, и стал выжидать. Косач в это время, не обращая на самца вороны никакого внимания, выкликнул свое, известное всем охотникам: — Кар-кер-кекс! И это было сигналом ко всеобщей драке всех токующих петухов. Ну и полетели во все-то стороны круты перья! И тут, как будто по тому же сигналу, ворона-самец мелкими шагами по мостику незаметно стал подбираться к Косачу. Неподвижные, как изваяния, сидели на камне охотники за сладкой клюквой. Солнце, такое горячее и чистое, вышло против них над болотными елочками. Но случилось на небе в это время одно облако. Оно явилось как холодная синяя стрелка и пересекло собой пополам восходящее солнце. В то же время вдруг ветер рванул, елка нажала на сосну и сосна простонала. Ветер рванул еще раз, и тогда нажала сосна, и ель зарычала. В это время, отдохнув на камне и согревшись в лучах солнца, Настя с Митрашей встали, чтобы продолжать дальше свой путь. Но у самого камня довольно широкая болотная тропа расходилась вилкой: одна, хорошая, плотная тропа шла направо, другая, слабенькая, — прямо. Проверив по компасу направление троп, Митраша, указывая слабую тропу, сказал: — Нам надо по этой на север. — Это не тропа! — ответила Настя. — Вот еще! — рассердился Митраша. — Люди шли, — значит, тропа. Нам надо на север. Идем, и не разговаривай больше. Насте было обидно подчиниться младшему Митраше. — Кра! — крикнула в это время ворона в гнезде. И ее самец мелкими шажками перебежал ближе к Косачу на полмостика. Вторая круто-синяя стрелка пересекла солнце, и сверху стала надвигаться серая хмарь. Золотая Курочка собралась с силами и попробовала уговорить своего друга. — Смотри, — сказала она, — какая плотная моя тропа, тут все люди ходят. Неужели мы умней всех? — Пусть ходят все люди, — решительно ответил упрямый Мужичок в мешочке. — Мы должны идти по стрелке, как отец нас учил, на север, к палестинке. — Отец нам сказки рассказывал, он шутил с нами, — сказала Настя. — И, наверно, на севере вовсе и нет никакой палестинки. Очень даже будет глупо нам по стрелке идти: как раз не на палестинку, а в самую Слепую елань угодим. — Ну ладно, — резко повернул Митраша. — Я с тобой больше спорить не буду: ты иди по своей тропе, куда все бабы ходят за клюквой, я же пойду сам по себе, по своей тропке, на север. И в самом деле пошел туда, не подумав ни о корзине для клюквы, ни о пище. Насте бы надо было об этом напомнить ему, но она так сама рассердилась, что, вся красная, как кумач, плюнула вслед ему и пошла за клюквой по общей тропе. — Кра! — закричала ворона. И самец быстро перебежал по мостику остальной путь до Косача и со всей силой долбанул его. Как ошпаренный метнулся Косач к улетающим тетеревам, но разгневанный самец догнал его, вырвал, пустил по воздуху пучок белых и радужных перышек и погнал и погнал далеко. Тогда серая хмарь плотно надвинулась и закрыла все солнце со всеми его живительными лучами. Злой ветер очень резко рванул. Сплетенные корнями деревья, прокалывая друг друга сучьями, на все Блудово болото зарычали, завыли, застонали.

Вот почему автор выбрал для своего произведения такое звучное, гармоничное название. В пришвинской «Кладовой солнца» живут и ель, и сосна, и много других полезных растений. Пожалуй, ни у одного из русских писателей не было такого прекрасного описания природы. Об этих родственных хвойных деревьях он говорит: «Ветер-сеятель принес два семечка... Оба семечка легли в одну ямку... С тех пор... ель и сосна вместе растут...» В продолжение описания мы узнаем, что деревья борются между собой корнями за питание, а листьями и ветками за воздух. А когда треплет злой ветер, то, покачиваясь из стороны в сторону, они воют на все болото.

Так неординарно, и в то же время, художественно видит писатель лесную природу.­ Читая его строки, невольно проникаешься любовью и сочувствием к природе. Природные явления становятся своеобразными действующими лицами произведения, которые могут, как помогать людям, так и мешать им жить. Центральным событием становится поход сельских детей-сирот Насти и Митраши в Слепую елань, где мальчик застревает в болоте и не может долгое время выбраться. Идея пойти в лес пришла к ним неожиданно. Они всего лишь хотели найти поляну с клюквой, о которой много рассказывал их покойный отец. По пути дети поругались и разминулись.

Настя пошла более длинным, но надежным путем, а Митраша срезал путь и пошел по непроторенной дорожке. В итоге он и сам не заметил, как оказался посередине болота, которое его по пояс утянуло вниз. Природа чуть было не наказала детей за непослушание. Настя была старше брата на пару лет и не должна была оставлять его одного, а Митраша должен был слушаться старшую сестру. Автор хотел показать, что таким образом природа хотела проучить ребят. Однако она же им пришла на помощь. Собака лесничего учуяла беду в лесу по жалобному плачу «сплетенных навеки деревьев» и пришла к детям на помощь. Именно она вытащила Митрашу из трясины.

Как и любая сказка «Кладовая солнца» счастливо закончилась. Мальчику даже удалось подстрелить самого страшного волка в округе, за что его зауважали в деревне. Но этот поход надолго стал для них уроком. Настя корила себя за невнимательность, а Митраша - за непослушание. А собака Травка с тех пор стала им хорошим другом.

Сочинение

М. М. Пришвина называли \"Старичком-лесовичком\" русской литературы. Сидит, дескать, себе на пеньке, вокруг поглядывает и что видит – рассказывает. Творчество его – тихое, в нем нет кричащей пропаганды, социально-политических заявлений. Пришвин никогда не потрясал общество, не возмущал власти и не шокировал читателя подобно другим писателям. Но это нисколько не умаляет художественную ценность его произведений. Его тема – природа, живущие в ней животные и человек, тихий, незамысловатый быт.

У Пришвина множество рассказов, повестей, \"географических очерков\" о природе. В них все объединено человеком – неспокойным, думающим, человеком с открытой и смелой душой. Великая любовь писателя к природе родилась из его любви к человеку. \"Я ведь, друзья мои, пишу о природе, сам же только о людях и думаю\" – признавался Пришвин. Эта тема прослеживается в сказке-были М. М. Пришвина \"Кладовая солнца\".

\"В одном селе, возле Блудова болота, в районе города Переяславль-Залесского, осиротели двое детей\", – так начинается замечательное произведение. Это начало напоминает сказку, где читатель входит в чудесный мир, где все живое взаимосвязано. На этом фоне появляются два образа – Настя и Митраша. \"Настя была как золотая курочка на высоких ножках. Волосы отливали золотом, веснушки по всему лицу были крупные, как золотые монетки\". Митраша был маленький, но плотный, \"мужичок в мешочке\" – улыбаясь, называли его между собой учителя в школе.

После смерти родителей все их крестьянское хозяйство досталось детям: изба пятистенная, корова Зорька, телушка Дочка, золотой петух Петя и поросенок Хрен. Дети заботились обо всех живых существах. Настя занималась женскими домашними делами, \"с хворостинкой в руке выгоняла она свое любимое стадо, растопляла печь, чистила картошку, заправляла обед и так хлопотала по хозяйству до ночи\". На Митраше лежало все мужское хозяйство и общественное дело. \"Он бывает на всех собраниях, старается понять общественные заботы\".

Так дети жили дружно, не зная горестей и бед. Однажды решили они пойти в лес за клюквой. \"Кислая и очень полезная для здоровья ягода клюква растет в болотах летом, а собирают ее поздней осенью\". Вспомнив о том, что есть такое место, называемое палестинкой, \"вся красная, как кровь, от одной только клюквы\", Настя и Митраша отправляются в лес. Взяли они с собой самое необходимое. Настя положила в корзинку хлеба, картошки, бутылку молока. Митраша взял топор, двуствольную \"тулку\", сумку с компасом.

Зачем же он берет компас? Ведь в лесу можно ориентироваться по солнцу, как это делали деревенские старожилы. \"Мужичок в мешочке\" хорошо помнит отцовские слова: \"В лесу эта стрелка тебе добрей матери:...небо закроется тучами и по солнцу в лесу ты ориентироваться не сможешь, пойдешь наугад – ошибешься, заблудишься...\".

Кто знал, что дети столкнутся с природной стихией и воочию увидят Блудово болото? Пройдя полпути, Настя и Митраша сели отдохнуть. \"Было совсем тихо в природе, и дети до того были тихи, что тетерев Косач не обратил на них никакого внимания\".

О Блудовом болоте ходила легенда, что \"лет двести тому назад ветер-сеятель принес два семечка: семя сосны и семя ели. Оба семечка легли в одну ямку возле большого плоского камня...\" С тех пор ель и сосна растут вместе. И ветер иногда качает эти деревья. И тогда ель и сосна стонут на все Блудово болото, словно живые существа.

После отдыха дети решили идти дальше. Но не тут-то было, \"довольно широкая болотная тропа расходилась вилкой\". Что же делать? Проявив свой упрямый характер, Митраша идет по слабенькой тропе, а Настенька – по плотной. Вдруг рванул ветер, и сосна и ель, нажимая друг на друга, по очереди застонали, как бы поддерживая спор брата и сестры. \"Среди звуков стона, рычанья, ворчанья, воя в это утро у деревьев иногда выходило так, будто где-то горько плакал в лесу потерянный или покинутый ребенок\". Даже волк в это время вылез из своего логова, \"стал над завалом, поднял голову, поставил единственное ухо на ветер, выпрямил половину хвоста и завыл\".

Как и всякая сказка, сказка-быль М. М. Пришвина имеет счастливый конец. Митраша из-за своего упрямства оказался на Блудовом болоте. И в борьбе за жизнь ему помогла собака Травка. А что же Настя? Она, увлеченная сбором ягод, на некоторое время забыла о брате, \"еле передвигает за собой корзину, вся мокрая и грязная, прежняя золотая курочка на высоких ножках\". Под вечер голодный Митраша и уставшая Настя встретились. Им суждено было встретиться вновь в лесу и продолжить свой путь вместе, как уже двести лет \"живут\" на Блудовом болоте ель и сосна.

Как переплетены сосна и ель, так переплетены судьбы детей, так переплетены в этом мире природа и человек. И сколько бы человек не пытался отгородиться, он все равно остается человеком – существом природным. В городах родство это меньше чувствуется, но не теряется вовсе. Пришвин жил в сложное, неоднозначное время, и мне думается, что не ощущая себя борцом, он таким образом искал гармонии и надежды – надежды на то, что человек не есть то уродливое, что пыталась сделать из него советская власть.

Но сначала Пришвин рассказывает о том, во что превратились к концу двадцатых годов прошло века Черниговский и Гефсиманский скиты, на территории которых были захоронены философы. В бывшие кельи монахов вселили исправительный дом имени эсера-террориста Ивана Каляева.

«В исправительном доме живут все, кого только может захватить невод московской ночной облавы: бродяги, проститутки, разного рода деловщина, начиная от самых маленьких, кто ходит на бан, до больших деловых людей, кто на малинку сажает и даже идет по мокрому делу».

Эти «духовные калеки» занимали территорию Черниговского скита, здесь же располагались мастерские, в которых преступников пытались перевоспитать, переделать в рабочих. Гефисманский же скит занимали «калеки физические», живущие на небольшие пенсии.

Писатель в своей поэме объективно замечает, что старания властей наставить на путь истинный тех, кто с него сошел, не приводили к успеху. Преступники терроризировали мирный город, убивая и насилуя местных жителей, а инвалиды… Вот одна из зарисовок «Девятой ели»: «Говорят, большая часть домов самой красивой улицы Сергиева была выстроена монахами для своих любовниц. И вот прошлой весной на этой самой улице Красюковке двое слепых из Каляевки – он с букетом сирени в руке, она с розой – легли прямо на улице, пьяные, и в грязи, как на мягкой постели, отдались чувству так называемой животной любви».

Что касается скитского кладбища, то его превратили в увеселительный парк, и поэтому найти могилы русских мыслителей оказалось для Пришвина делом не простым.

«Большая часть памятников лежала на боку; среди них я с большим трудом нашел памятник Константину Леонтьеву и от него уже – по указаниям бывших со мной родственников покойного Розанова, – отсчитав несколько метров, установил место совершенно исчезнувшей с лица земли другой могилы».

И тут же Михаил Пришвин приводит показательную деталь. Когда на могилу одного из философов сопровождающая писателя старушка положила красное яичко, то окружившие их обитатели Коляевки «собрались прыгнуть и завладеть им». А до этого они с насмешкой и изумлением смотрели на то, как старушка крестится.

Кстати, только благодаря Пришвину, который не только в «Девятой ели», но и в своих «Дневниках» подробно описал свой поход в бывшие скиты, удалось найти могилы Розанова и Леонтьева уже на закате советской власти, в 1990 году. Тогда же захоронения после десятилетней разрухи были наконец восстановлены.

← Вернуться

×
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:
Я уже подписан на сообщество «tvmoon.ru»