История копперфильда. Чарльз Диккенс. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим. «Посмертные записки Пиквикского клуба»

Подписаться
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:

Роман произвёл на меня сильное впечатление: усладил ум, обогатил душу, разнообразил палитру чувств. Начало провисло немного: читать о видении малышом дома и о его времяпрепровождении было не совсем увлекательно, а о испытаниях, связанных со вторым браком матери, тяжело (как тяжело видеть воочию страдания детей). Однако о приключениях Дэвида Копперфилда, начиная с путешествия в Дувр до самой последней страницы книги, уже читала запоем.

Сам Дэвид, порой слишком наивный («Слепец, слепец, слепец!»), восхищает своей сердечностью, чистотой души, отсутствием хитрости и подозрительности. Он напоминает князя Мышкина, которому посчастливилось не прослыть слабоумным по доброте душевной. Ему повезло с близкими не сразу, но они всегда поддерживали его такого, каков он есть. Таким он мне и нравится.

Персонажи, окружающие рассказчика и главного героя, разнообразны, но чётко определяемы: хороший vs плохой. Грозная бабушка, комичная с виду (но твёрдая внутри) мисс Моучер; Роза Дартл и её любовь так и просятся в отдельную книгу; Трэдлс и его затянувшаяся помолвка, Стирфорт vs Хэм, девушки, подскользнувшиеся на своём пути; учителя и наставники Дэвида; конечно, Литтимер, Хип, Крикл и иже с ними - галерея лиц и их историй. Только мистер Микобер, несмотря ни на что дорог автору и в любой ситуации оправдан и, в конце концов, успешен. На то воля автора.

Возможно, история Дэвида Копперфилда слегка идеализирована, в чём-то неправдоподобна, однако она поучительна, хороша выводами (о браке, труде, долге, религиозности, честности, добре и зле). И пусть мошенники и лгуны будут наказаны. И пусть любящие сердца соединяются.

Оценка: 10

Теперь я хотя бы точно представляю себе, что имел в виду Холден под «дэвид-копперфильдовской мутью». Действительно, муть. Да простят меня поклонники Диккенса, но как же я мучила эту книгу - давно ничего не читала с таким скрипом и скрежетом зубовным. И видит бог, если бы не поезд СПб-Киев, в котором все равно сутки больше делать нечего...

Начнем с того, что по этой книге можно учить юных лингвистов. Как НЕ НАДО переводить. Потому что такого отвратительного перевода я не видела очень давно. С оригиналом не сверяла, но у меня четкое ощущение, что это банальная калька с оригинала, перевод слово за слово, с сохранением совершенно неестественной в русском английской конструкции предложений. Даже там, где существует аналогичное устойчивое выражение на русском, которое было бы и короче, и красивей, Ланн и Кривцова предпочитают пословный перевод. Запомнила единственный перл -«Хижина счастья лучше, чем Дворец холодной роскоши, и где любовь, там все». Видимо, высокие религиозные убеждения не позволили пириводчегам написать нечто вроде «с милым рай и в шалаше»

В итоге получилось буквально следующее: большая часть текста - это «лишняя вода». То, что по-английский выглядит доволько коротко и емко, при пословном переводе на русский расползается, становится жутким зубодробительным канцеляритом, длиннейшими периодами. Честно скажу, я читала текст по диагонали. И при этом, кажется, совершенно ничего не потеряла, а даже приобрела (или по крайней мере сохранила остатки нервов).

Отдельные моменты - когда перводчики пытаются передать какие-то эмоции - хуже всего. Потому что там, где у Диккенса, судя по сюжету, должны быть любовь, дружба, сочувствие, умиление и тд. - у переводчиков выходят такие отвратительные сопли в сахаре, что, кажется, это писал не Диккенс, а Долорес Амбридж. Слишком уж пасофно и неестественно все звучит.

В общем, имхо, насколько вообще можно убить книгу переводом, настолько этот перевод ее убил. Надеюсь, переводчики будут вечно гореть в аду((

Что до самого романа (который с трудом можно разглядеть за столь ужасным текстом), то это, в общем, довольно обычный роман-воспитание. И, на мой взгляд, довольно занудный и растянутый. Правда, тут уже сложно различить, где граница ответственности автора, а где - переводчиков. Особенно смутила меня манера автора ни с того ни с сего перескакивать через довольно длинные промежутки времени. Типа, влюбился, женился, жили вместе - это все длинно и подробно. А потом один короткий кадр: жена раз - и умерла. Отличный ход, так и тянет спросить про обоснуй, хотя какое там, жизнь - она вообще штука странная. Но вот эти внезапные сокращения текста - иначе не назову - как-то очень выбивали.

Более того, пожалуй, самыми интересными персонажами оказались как раз главные злодеи - Урия Хип и Роза Дартл. Они хотя бы не умильно плюшевые и не наделены дориан-греевским венцом красоты и подлости, как некоторые другие. Живые и злобные, что гораздо больше на правду, чем «благородные бедняки» семейства Пегготи. Да, я старый злобный циник, но вся эта линия вызывает у меня глухое раздражение. Больше бесит только Дора, но Дора - это вообще диагноз. Господи, Диккенс умудрился идеально вывести то, что в современном мире называется «бландинго», причем так четко - таких ярких образом этого типажа в литературе я больше и не помню)

В целом мне сложно что-то сказать о сюжете. Жизнеописание и жизнеописание. Путь героя, что называется, из грязи в князи, который очень показательно заканчивается тем, что герой приобретает стабильное материальное положени и обзаводится семейством, а все встреченные им на жизненном пути недоброжелатели повержены во прахе. Не то чтобы совсем недостоверно, но как-то слишком сильно это акцентировано, вызывает скорее улыбку, чем искреннюю веру, что «мне отмщение, и аз воздам». Начало, про детство, было ужасающе скучным, пожалуй, самый интересный период касается Стирфорта (или как его там?) и начала карьеры. Все имхо, разумеется. Очень типичный портрет в интерьере получился, и не скажу, что сколько-нибудь занимательный.

Оценка: 4

Как много волшебного в этой книге! Воистину, это лучший роман Диккенса и один из лучших романов 19 века, века. в который культура и литература стали доступны для многих. Диккенс - гуманист и романтик, немного мрачный мистик, поэт и волшебник слова. Роман полон дивными образами, описаниями природы и города, времен года и стихий. Чудесны, музыкальны, красочны описания берегов моря, усеянных раковинами (вспоминается Ньютон в конце жизни), дорог, по которым странствует Дэвид в начале и конце книги, дождя и бури в городе и море, уютных комнат и милых безделушек, домика, в котором живет Джип. Яркими красками рисует автор почти всех героев романа. Одни из них остались до конца неясными. Это, конечно, Стирфорт, надменный и недобрый, но также способный на проявления дружбы, и мистер Дик, может быть, выбравший роль блаженного по своей воле. Очень ярок Урия Хип, особенно в его откровенных речах в сцене разоблачения, да и в конце книги, уже в тюрьме. Возможно, подлинный его антагонист не Дэвид, а мистер Дик, несущий добро и покой, и улыбку. Он особенно замечателен в словах о докторе Стронге: «Он так скромен, так скромен, он снисходит даже к бедному Дику, который слаб умом и ничего не знает. Я написал его имя на бумажке и по бечевке послал воздушному змею, когда тот был в небесах, среди жаворонков. Воздушный змей был так рад это получить, сэр, и небеса стали еще ярче!» В этих словах мы можем увидеть своеобразное воззвание и обращение к небесам, но на особом языке, доступном немногим. Можно вспомнить рассказ Л.Н. Толстого про трех старцев с их словами: «трое вас, трое нас...» Один из самых трогательных героев романа - это Дора. Небесный цветочек, прекрасный элой из «Машины времени», зачем-то оказавшийся на земле. Бедная и прекрасная девочка-жена, с бесконечной мудростью попросившая Агнес занять ее место. Эти и многие другие герои романа достойны того, чтобы на экране и в театре их играли лучшие актеры. Роман, вообще, очень хорош для экранизации, постановки в театре и, наверное, мьюзикализации (постановки как мюзикла). Отличны внутренние монологи главного героя, его внутренние скитания по своей душе. Немного страшно, когда читаешь и понимаешь его мысли о Доре. Жаль, что Дэвид так и не объяснился со Стирфортом. Конечно, я не имею в виду еще одну пощечину. В романе не так много сентиментального, как может сначала показаться. И это не роман о воспитании. Его можно назвать романом развития и изменения человека. И еще в нем можно увидеть Англию, которой автор очень гордится, но и хорошо видит ее недостатки. Прекрасен и перевод Кривцовой и Ланна. Спасибо автору и переводчикам за удовольствие, которой я получил, читая роман. Несомненно, буду не раз к нему возвращаться.

Оценка: 10

Диккенс, старый добрый Диккенс! Где бы мы были без ваших прекрасных романов, без тех примеров для подражания, которых вы ненавязчиво в них выводите, без этого представления о хороших честных людях, которыми все мы можем быть...

Не могу передать словами, как мне понравился «Дэвид Копперфильд«! В нём есть всё: чудесные яркие живые персонажи, которые мгновенно становятся твоими друзьями; драматические события, заставляющие рыдать взахлёб; тонкий юмор - не тот, от которого ухахатываешься, катаясь по кровати, а вызывающий постоянную весёлую улыбку радости; захватывающие приключения; и, конечно, финал, где каждый получает по заслугам.

Если выбирать любимого персонажа, то это будет бабушка Тротвуд. «Дженет! Ослы!» А самым раздражающим, внезапно, Дора - ух, как она меня бесила! Я, безусловно, согласна, что лучше быть доброй дурой, чем умной стервой, но не такой же феноменальной идиоткой, не желающей думать вообще ни о чём!!! Единственную стоящую фразу в своей жизни она сказала про будущее их брака...

Крайне поучительна история доктора и миссис Стронг. За них болела душа, и оба они являются самыми лучшими супругами.

Пока что это лучшее, что я читала у Диккенса, и однозначно отправляется на полку любимых книг.

Оценка: 10

Есть книги, читая которые наслаждаешься стилем и слогом больше, чем происходящим в тексте. Ощущение такое же приятное, как и двусмысленное если попытаться его описать. Из всех прочитанных книг такое ощущение у меня вызвали две и одна из них - «Дэвид Копперфилд». Не уверен, возможно, если бы автор написал не о жизни интересного персонажа, окружённого замечательно выписанными героями и столь же тщательно выведенными событиями, а просто набор описаний сельской местности или своего рабочего дня, то всё равно читать было бы увлекательно. Думаю, если такое ощущение слога возникает, то книга для вас.

Недостатки присутствуют. История сама по себе не очень то реалистична, хотя невзгоды, которые автор посылает героям вовсе не фантастичны. Начало мне не показалось затянутым, а вот в финале непонятный ступор героя начинает напрягать.

И что самое интересное - сам Дэвид при всей своей положительности является лишь наблюдателем, а не вершителем правосудия.

Оценка: 10

Диккенс - это действительно великий писатель, один из титанов мировой литературы, его имя в одном ряду с Шекспиром, Гете, Толстым, Достоевским... А эта книга, пожалуй, у него лучшая - из тех, которые должен прочитать каждый, умеющий читать.

Оценка: 10

«Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» в двух книгах Чарльза Диккенса - плюс еще один роман в мою копилку (хотя, я даже не помню почему решила его прочитать).

Писали, что, частично, это его биография, но и правда, только частично, вернее некоторые моменты совпадают, т.к. я потом, еще, прочитала краткую биографию Диккенса.

Роман написан таким текстом, что его приятно читать, но... мне (это лично мое мнение) не очень интересно, вернее даже не не интересно (двойное отрицание), интерес присутствует, иначе я бы не дочитала, но не захватывает. Все очень затянуто, герой много размышляет о своей жизни, многие диалоги «растянуты»... наверное, это какой-то особый стиль письма - «диккенсовский».

Итак, история ведется от первого лица. Судьба у мальчика не самая радужная, ему предстоит пройти через потери, переживания и страдания еще в малом возрасте. И все значимые люди в судьбе мальчика, по мере его взросления принимают участие в череде событий, которые приводят к довольно интересной завязке сюжета, хотя и немного затянутой. Кульминация и развязка сюжета происходят уже когда мальчик вырос и из него получился замечательный джентельмен.

Такой образец романов 19 века, я довольна, что прочитала его и имею некоторое представление об английской культуре, уже в большей степени.

Оценка: 8

Человек должен принимать и хорошее и плохое. Вот к чему в этой жизни он должен приучаться.

Тернист и долог мой путь в творчестве Чарльза Диккенса. Моя проблема заключается в том, что ничто так не усыпляет, как ветвистые и размашистые описания всего и вся. Серьезно, производители снотворного нервно курят в сторонке, ведь как только в руки берется Диккенс, квартира заполняется переливчатым храпом. А ведь с каким настроем берусь за него! Бывают конечно же и удачные книги, полностью поглощающие и обволакивающие, что забываешь о времени и искренне удивляешься, что день сменила ночь. Странно, но я так старательно избегала Дэвида Копперфильда, что является моей роковой ошибкой. Думаю, хотя с уверенностью утверждать не буду, мне стоило начать свое знакомство именно с этого романа, но давайте отойду от столь объемного вводного слова и перейду к самой книге.

Дэвид Копперфилд - один из самых знаменитых романов Диккенса. Его любимец. Своеобразная автобиография. В жизни Дэвида столько людей, от чего приходила в уныние (ну не могу я запоминать имена, особенно если они лишь мельком прошли по странице). Федор Достоевский и Лев Толстой восхищались романом, не удивлена, ведь эта парочка те еще любители писать длиннющие романы с душераздирающим сюжетом и колоритными героями. Но не о них сейчас речь, ведь хочется разобраться, что же такого особенного в Дэвиде Копперфильде.

Пожалуй я должна сразу же предупредить, что наш ГГ не произвел на меня столь сильного впечатления, как на многих других. Безусловно, жизнь Дэвида была сложной, но по мере взросления в нем не было того, что сделало бы его более интересным... Не знаю, как правильно это выразить, но его жизнь можно назвать ровной, лишь маленькая буря в начале, а дальше он просто удобно устроился.

Женитьба Дэвида на Доре (хренова фиалочка), столь не зрела, что скоро она стала его тяготить. Вообще, Дора - это отдельная тема для разговора. Такого тупенького создания еще поискать, хотя чего удивляюсь, будто сейчас иначе. Дора столь ранима и впечатлительна, что, небось, пукни она в туалете, еще часа два в обмороке бы валялась от столь постыдного поступка. Короче, как только эта дама начала появляться в романе, так можно было тупо перевернуть страницы, ведь кроме мимишных и няшных мыслей и речей, изрекаемых то от Дэвида, то от Доры, можно было утонуть в этом любовном сиропе. А это учитывая, что ненавижу подобное в книгах.

Роман перенасыщен героями. Но самая яркая, на мой счет, и лучшая его часть - Бетси Тротвуд, бабушка Дэвида. Старушенция пришлась мне по душе. Позиция Бется, ее взгляды на жизнь, были самыми трезвыми и достойными внимания. Одно ее отношение к браку заслуживает аплодисментов!

4. Дэвид является не просто героем, но и наблюдателем происходящих событий.

Оценка: 9

Чарлз Диккенс

Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим

DAVID COPPERFIELD: THE PERSONAL HISTORY, ADVENTURES, EXPERIENCE AND OBSERVATION OF DAVID COPPERFIELD THE YOUNGER OF BLUNDERSTONE ROOKERY


Перевод с английского А.В. Кривцовой


Серийное оформление А.А. Кудрявцева

Компьютерный дизайн В.А. Воронина


© ООО «Издательство АСТ», 2017

В предисловии к первому изданию этой книги я говорил, что чувства, которые я испытываю, закончив работу, мешают мне отступить от нее на достаточно большое расстояние и отнестись к своему труду с хладнокровием, какого требуют подобные официальные предварения. Мой интерес к ней был настолько свеж и силен, а сердце настолько разрывалось меж радостью и скорбью – радостью достижения давно намеченной цели, скорбью разлуки со многими спутниками и товарищами, – что я опасался, как бы не обременить читателя слишком доверительными сообщениями и касающимися только меня одного эмоциями.

Все, что я мог бы сказать о данном повествовании помимо этого, я попытался сказать в нем самом.

Возможно, читателю не слишком любопытно будет узнать, как грустно откладывать перо, когда двухлетняя работа воображения завершена; или что автору чудится, будто он отпускает в сумрачный мир частицу самого себя, когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит прочь. И тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве только следовало бы еще признаться (хотя, пожалуй, это и не столь уж существенно), что ни один человек не способен, читая эту историю, верить в нее больше, чем верил я, когда писал ее.

Сказанное выше в такой мере сохраняет свою силу и сегодня, что мне остается сделать читателю лишь еще одно доверительное сообщение. Из всех моих книг я больше всего люблю эту. Мне легко поверят, если я скажу, что отношусь как нежный отец ко всем детям моей фантазии и что никто и никогда не любил эту семью так горячо, как люблю ее я. Но есть один ребенок, который мне особенно дорог, и, подобно многим нежным отцам, я лелею его в глубочайших тайниках своего сердца. Его имя – «Дэвид Копперфилд».

Я появляюсь на свет

Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать последующие страницы. Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов.

Принимая во внимание день и час моего рождения, сиделка моей матери и кое-какие умудренные опытом соседки, питавшие живейший интерес ко мне за много месяцев до нашего личного знакомства, объявили, во‑первых, что мне предопределено испытать в жизни несчастья и, во‑вторых, что мне дана привилегия видеть привидения и духов; по их мнению, все злосчастные младенцы мужского и женского пола, родившиеся в пятницу около полуночи, неизбежно получают оба эти дара.

Мне незачем останавливаться здесь на первом предсказании, ибо сама история моей жизни лучше всего покажет, сбылось оно или нет. О втором предсказании я могу только заявить, что если я не промотал этой части моего наследства в младенчестве, то, стало быть, еще не вступил во владение ею. Впрочем, лишившись своей собственности, я отнюдь не жалуюсь, и, если в настоящее время она находится в других руках, я от всей души желаю владельцу сохранить ее.

Я родился в сорочке, и в газетах появилось объявление о ее продаже по дешевке – за пятнадцать гиней. Но либо в ту пору у моряков было мало денег, либо мало веры и они предпочитали пробковые пояса, – я не знаю; мне известно только, что поступило одно-единственное предложение от некоего ходатая по делам, связанного с биржевыми маклерами, который предлагал два фунта наличными (намереваясь остальное возместить хересом), но дать больше, и тем самым предохранить себя от опасности утонуть, не пожелал. Вслед за сим объявлений больше не давали, сочтя их пустой тратой денег, – что касается хереса, то моя бедная мать распродавала тогда свой собственный херес, – а десять лет спустя сорочка была разыграна в наших краях в лотерее между пятьюдесятью участниками, внесшими по полкроны, причем выигравший должен был доплатить пять шиллингов. Я сам при этом присутствовал и, припоминаю, испытывал некоторую неловкость и смущение, видя, как распоряжаются частью меня самого. Помнится, сорочка была выиграна старой леди с маленькой корзиночкой, из которой она весьма неохотно извлекла требуемые пять шиллингов монетами по полпенни, не доплатив при этом двух с половиной пенсов; было потрачено немало времени на безуспешные попытки доказать ей это арифметическим путем. В наших краях долго еще будут вспоминать тот примечательный факт, что она и в самом деле не утонула, а торжественно почила девяноста двух лет в своей собственной постели. Как мне рассказывали, она до последних дней особенно гордилась и хвастала тем, что никогда не бывала на воде, разве что проходила по мосту, а за чашкой чаю (к которому питала пристрастие) она до последнего вздоха поносила нечестивых моряков и всех вообще людей, которые самонадеянно колесят по свету. Тщетно втолковывали ей, что этому предосудительному обычаю мы обязаны многими приятными вещами, включая, может быть, и чаепитие. Она отвечала еще более энергически и с полной верой в силу своего возражения:

– Не будем колесить!

Дабы и мне не колесить, возвращаюсь к моему рождению.

Я родился в графстве Суффолк, в Бландерстоне или «где-то поблизости», как говорят в Шотландии. Родился я после смерти отца. Глаза моего отца закрылись за шесть месяцев до того дня, как мои раскрылись и увидели свет. Даже теперь мне странно, что он никогда меня не видел, и еще более странным мне кажется то туманное воспоминание, какое сохранилось у меня с раннего детства, о его белой надгробной плите на кладбище и о чувстве невыразимой жалости, которую я, бывало, испытывал при мысли, что эта плита лежит там одна темными вечерами, когда в нашей маленькой гостиной пылает камин и горят свечи, а двери нашего дома заперты на ключ и на засов, – иной раз мне чудилось в этом что-то жестокое.

Тетка моего отца, а стало быть, моя двоюродная бабка, о которой будет еще речь впереди, была самой значитель- ной персоной в нашей семье. Мисс Тротвуд, или мисс Бетси, как называла ее моя бедная мать, когда ей случалось преодолеть свой страх перед этой грозной особой и упомянуть о ней (это случалось редко), – мисс Бетси вышла замуж за человека моложе себя, который был очень красив, хотя к нему отнюдь нельзя было применить незамысловатую поговорку «Красив, кто хорош». Не без основания подозревали, что он поколачивал мисс Бетси и даже принял однажды, во время спора о домашних расходах, срочные и решительные меры к тому, чтобы выбросить ее из окна второго этажа. Такие признаки неуживчивого характера побудили мисс Бетси откупиться от него и расстаться по взаимному соглашению. Он отправился со своим капиталом в Индию, где (если верить нашей удивительной семейной легенде) видели, как он разъезжал на слоне в обществе бабуина; я же думаю, что, вероятно, это был бабу или бегума. Как бы там ни было, лет через десять пришла из Индии весть о его смерти. Никто не знал, как подействовала она на мою бабушку: тотчас после разлуки с ним она снова стала носить свою девичью фамилию, купила далеко от наших мест, в деревушке на морском побережье, коттедж, поселилась там с одной-единственной служанкой и, по слухам, жила в полном уединении.

Кажется, мой отец был когда-то ее любимцем, но его женитьба смертельно оскорбила ее, потому что моя мать была «восковой куклой». Она никогда не видела моей матери, но знала, что ей еще не исполнилось двадцати лет. Мой отец и мисс Бетси больше никогда не встречались. Он был вдвое старше моей матери, когда женился на ней, и не отличался крепким сложением. Спустя год он умер – как я уже говорил, за шесть месяцев до моего появления на свет.

Таково было положение дел под вечер в пятницу, которую мне, быть может, позволительно назвать знаменательной и чреватой событиями. Впрочем, я не имею права утверждать, будто эти дела были мне в то время известны или будто я сохранил какое-то воспоминание, основанное на свидетельстве моих собственных чувств, о том, что последовало.

Моя мать, чувствуя недомогание, в глубоком унынии сидела у камина, сквозь слезы смотрела на огонь и горестно размышляла о себе самой и о лишившемся отца маленьком незнакомце, чье появление на свет, весьма равнодушный к его прибытию, уже готовы были приветствовать несколько гроссов пророческих булавок в ящике комода наверху. Итак, в тот ветреный мартовский день моя мать сидела у камина притихшая и печальная и с тоскою думала о том, что едва ли она выдержит благополучно предстоящее ей испытание; подняв глаза, чтобы осушить слезы, она посмотрела в окно и увидела незнакомую леди, идущую по саду.

Чарльз Диккенс

Давид Копперфильд

Глава I

Я ПОЯВЛЯЮСЬ НА СВЕТ

В самом начале своего жизнеописания я должен упомянуть о том, что родился я в пятницу, в полночь. Замечено было, что мой первый крик раздался, когда начали бить часы. Принимая во внимание день и час моего появления на свет, сиделка и несколько мудрых соседок, живо интересовавшихся моей особой еще за много месяцев до возможного личного знакомства со мной, объявили, что мне суждено быть несчастным в жизни. Они были убеждены, что такова неизбежно судьба всех злосчастных младенцев обоего пола, родившихся в пятницу, в полночь.

Мне нет надобности говорить здесь что-либо по этому поводу, ибо история моей жизни сама покажет лучше всего, оправдалось ли это предсказание или оно было ложным.

Родился я в Блондерстоне, в графстве Суффолк, после смерти моего отца, глаза которого закрылись для земного света за шесть месяцев до того, как мои открылись. И теперь даже, когда я думаю об этом, мне кажется странным, что отец так никогда и не видел меня. И еще более странны мои смутные воспоминания раннего детства, связанные с отцовским белым надгробным камнем на нашем деревенском кладбище: я всегда чувствовал какую-то невыразимую жалость к этому камню, лежащему одиноко во мраке ночи, в то время как в нашей маленькой гостиной было так светло и тепло от зажженных свечей и горящего камина. Порой мне казалось даже жестоким, что двери нашего дома накрепко запираются, как будто именно от этого камня.

Самой важной персоной в нашем роду была тетка моего отца, стало быть, моя двоюродная бабушка, о которой вскоре мне придется немало говорить здесь. Тетка, мисс Тротвуд, или мисс Бетси (как звала ее моя матушка в те редкие минуты, когда ей удавалось, преодолевая свой страх, упоминать об этой грозной особе), вышла замуж за человека моложе себя, красавца, не оправдавшего, однако, поговорки: «Красив тот, кто красиво поступает». Его сильно подозревали в том, что иногда он бил мисс Бетси, а однажды, в пылу спора по поводу денежных дел, он вдруг дошел до того, что едва не выбросил ее из окна второго этажа. Такое красноречивое доказательство несходства характеров побудило мисс Бетси откупиться от своего муженька и получить развод по взаимному соглашению. С добытым таким образом капиталом бывший супруг мисс Бетси отправился в Индию, и там, по нелепой семейной легенде, его однажды видели едущим на слоне в обществе павиана. Как бы то ни было, десять лет спустя из Индии дошли слухи о его смерти.

Какое впечатление произвели эти слухи на тетушку, осталось для всех тайной, ибо она немедленно после развода приняла снова свое девичье имя, купила себе домик где-то далеко, в деревушке на берегу моря, поселилась там одна со служанкой и с тех пор вела жизнь настоящей отшельницы.

Мне кажется, что отец мой был когда-то любимцем тетки, но он смертельно оскорбил ее своей женитьбой на «восковой кукле», как мисс Бетси называла мою матушку. Она никогда не видела моей матери, но знала, что ей нет и двадцати лет. Женившись, отец мой больше никогда с теткой не встречался. Он был вдвое старше матушки и здоровья далеко не крепкого. Умер отец год спустя после свадьбы и, как я уже упоминал, за шесть месяцев до моего рождения.

Таково было положение вещей в важную для меня, чреватую последствиями пятницу, после полудня. Матушка сидела у камина; ей нездоровилось, и настроение у нее было очень подавленное. Глядя сквозь слезы на огонь, она в глубоком унынии думала о себе и о крошечной неведомой сиротке, которую мир, видимо, собирался встретить не очень-то гостеприимно.

Итак, в ясный ветреный мартовский день матушка сидела у камина, со страхом и тоской думая о том, удастся ли ей выйти живой из предстоящего испытания, как вдруг, утирая слезы, она увидела в окно идущую через сад незнакомую леди.

Матушка еще раз взглянула на леди, и верное предчувствие сказало ей, что это мисс Бетси. Заходящее солнце из-за садовой ограды озаряло своими лучами незнакомку, направлявшуюся к дверям дома, и шла она с таким самоуверенным видом, с такой суровой решимостью во взоре, которых не могло быть ни у кого, кроме мисс Бетси. Приблизившись к дому, тетушка представила еще одно доказательство того, что это была именно она: мой отец часто говаривал, что тетка его редко поступает, как обыкновенные смертные. И на этот раз, вместо того чтобы позвонить, она подошла к окну и стала глядеть в него, прижав так сильно нос к стеклу, что по словам моей бедной матушки, он у нее моментально сплюснулся и совсем побелел.

Появление ее чрезвычайно напугало мою мать, и я всегда был убежден, что именно мисс Бетси я обязан тем, что родился в пятницу. Взволнованная матушка вскочила со своего кресла и забилась позади него в угол. Мисс Бетси, медленно и вопросительно вращая глазами, подобно турку на голландских часах, обводила ими комнату; наконец взор ее остановился на матушке, и она, нахмурившись, повелительным жестом приказала ей открыть дверь. Та повиновалась.

Вы, полагаю, миссис Копперфильд? - спросила мисс Бетси.

Да, - пролепетала матушка.

Мисс Тротвуд, - представилась гостья. - Надеюсь, вы слышали о ней?

Матушка ответила, что имела это удовольствие. Но у нее было неприятное сознание, что это «великое» удовольствие отнюдь не отражается на ее лице.

Так вот, теперь вы видите ее перед собою, - заявила мисс Бетси.

Матушка поклонилась и попросила ее войти. Они прошли в маленькую гостиную, откуда только что вышла матушка, ибо в парадной гостиной не был затоплен камин, вернее сказать, он не топился с самых похорон отца.

Когда обе они сели, а мисс Бетси все не начинала говорить, матушка, после тщетных усилий взять себя в руки, расплакалась.

Ну-ну-ну, - торопливо сказала мисс Бетси. - Оставьте это! Полноте! Полноте же!

Однако матушка не могла справиться с собой, и слезы продолжали литься, пока она не выплакалась.

Снимите свой чепчик, дитя мое, - вдруг проговорила мисс Бетси, - дайте-ка, я погляжу на вас.

Матушка была слишком перепугана, чтобы не покориться этому странному требованию, и тотчас же сняла чепчик, при этом она так нервничала, что ее густые, чудесные волосы совсем распустились.

Боже мой! - воскликнула мисс Бетси. - Да вы совсем ребенок!

Несомненно, матушка даже для своих лет была необычайно моложава. Бедняжка опустила голову, словно в этом была ее вина, и, рыдая, призналась, что, быть может, она слишком молода и для вдовы и для матери, если только, став матерью, она останется в живых.

Наступило снова молчание, во время которого матушке почудилось, что мисс Бетси коснулась ее волос, и прикосновение это было как будто ласково. Матушка с робкой надеждой взглянула на тетку мужа, но та, приподняв немного платье, поставила ноги на решетку камина, охватила руками колено и, нахмурившись, уставилась на пылающий огонь…

Чарльз Джон Гаффам Диккенс (англ. Charles John Huffam Dickens; 1812-1870) - английский писатель.
«Дэвид Копперфильд» (1849-1850). Роман этот в значительной мере автобиографический. Намерения его очень серьёзны. Дух восхваления старых устоев морали и семьи, дух протеста против новой капиталистической Англии громко звучит и здесь. Можно по-разному относиться к «Дэвиду Копперфильду». Некоторые принимают его настолько всерьёз, что считают его величайшим произведением Диккенса.
«История Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим», повествует о жизни заглавного героя с его рождения (со слов матери и няни) и до той поры, когда про него можно, наконец, сказать: «И он жил долго и счастливо».
Дэвид Копперфильд вспоминает свое раннее детство с любимой матерью и няне Пегготи, второе замужество матери, ужасного мистера Мэрдстона и его сестру Джейн, родных Пегготи в Ярмуте – мистера Пегготи, малютку Эмли и Хэма, которым он заменил родителей, плаксивую миссис Гаммидж. Дэвид вспоминает обучение в школе мистера Крикла, где над учениками всячески издевались, вспоминает своих соучеников Тома Трэдлса и Джеймса Стирфорта. Вспоминает, как после смерти матери его забрали из школы и определили мыть бутылки на предприятии компаньона мистера Мэрдстона; вспоминает свое знакомство с семейством Микоберов; вспоминает, как сбежал от мытья бутылок и как нашел свою двоюродную бабушку Бетси Тротвуд; как она взяла его на свое попечение и отдала в школу мистера Стронга – совершенно противоположную школе мистера Крикла. Вспоминает мистера Уикфилда и его дочь Агнес и отвратительных Урию Хипа и его мать. Дэвид вспоминает, как он обучался юриспруденции в конторе мистера Спенлоу и полюбил его дочь Дору. Вспоминает, как его когда-то друг Стирфорт соблазнил и увез в собой в Европу малютку Эмли, а мистер Пегготи отправился ее искать. Как разорилась мисс Тротвуд и как после смерти мистера Спенлоу всячески старался заработать достаточно денег, чтобы содержать себя и Дору, на которой он женился. Вспоминает, как учил и выучил стенографию, стал парламентским корреспондентом, затем начал писать и постепенно стал знаменитым писателем. Как мистер Микобер помог разоблачить мошенничество Урии Хипа, забравшего власть над мистером Уикфилдом, как тем самым мисс Тротвуд вернула себе свое состояние. Дэвид вспоминает, как умерла Дора, как умерли Джеймс Стирфорт и Хэм, как мистер Пегготи нашел Эмли и они уехали в Австралию вместе с Микоберами, и как он, наконец, женился на своем добром ангеле Агнес. Картиной их счастья, собственно, и завершается роман.
В романе много автобиографических моментов (карьера Дэвида практически повторяет карьеру самого Диккенса), но все-таки это художественное произведение, несводимое к биографии своего автора. В «Дэвиде Копперфильде» четко видны взгляды Диккенса на мир, на человека и на место литературы в мире и в жизни человека.
Во истину,легендарный роман в уже легендарном издании от Эксмо порадует всех ценителей бессмертной литературы!

В предисловии к первому изданию этой книги я говорил, что чувства, которые я испытываю, закончив работу, мешают мне отступить от нее на достаточно большое расстояние и отнестись к своему труду с хладнокровием, какого требуют подобные официальные предварения. Мой интерес к ней был настолько свеж и силен, а сердце настолько разрывалось меж радостью и скорбью – радостью достижения давно намеченной цели, скорбью разлуки со многими спутниками и товарищами, – что я опасался, как бы не обременить читателя слишком доверительными сообщениями и касающимися только меня одного эмоциями.

Все, что я мог бы сказать о данном повествовании помимо этого, я попытался сказать в нем самом.

Возможно, читателю не слишком любопытно будет узнать, как грустно откладывать перо, когда двухлетняя работа воображения завершена; или что автору чудится, будто он отпускает в сумрачный мир частицу самого себя, когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит прочь. И тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве только следовало бы еще признаться (хотя, пожалуй, это и не столь уж существенно), что ни один человек не способен, читая эту историю, верить в нее больше, чем верил я, когда писал ее.

Сказанное выше в такой мере сохраняет свою силу и сегодня, что мне остается сделать читателю лишь еще одно доверительное сообщение. Из всех моих книг я больше всего люблю эту. Мне легко поверят, если я скажу, что отношусь как нежный отец ко всем детям моей фантазии и что никто и никогда не любил эту семью так горячо, как люблю ее я. Но есть один ребенок, который мне особенно дорог, и, подобно многим нежным отцам, я лелею его в глубочайших тайниках своего сердца. Его имя – «Дэвид Копперфилд».

Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим

Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать последующие страницы. Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов.

Принимая во внимание день и час моего рождения, сиделка моей матери и кое-какие умудренные опытом соседки, питавшие живейший интерес ко мне за много месяцев до нашего личного знакомства, объявили, во-первых, что мне предопределено испытать в жизни несчастья и, во-вторых, что мне дана привилегия видеть привидения и духов; по их мнению, все злосчастные младенцы мужского и женского пола, родившиеся в пятницу около полуночи, неизбежно получают оба эти дара.

Мне незачем останавливаться здесь на первом предсказании, ибо сама история моей жизни лучше всего покажет, сбылось оно или нет. О втором предсказании я могу только заявить, что если я не промотал этой части моего наследства в младенчестве, то, стало быть, еще не вступил во владение ею. Впрочем, лишившись своей собственности, я отнюдь не жалуюсь, и, если в настоящее время она находится в других руках, я от всей души желаю владельцу сохранить ее.

Я родился в сорочке, и в газетах появилось объявление о ее продаже по дешевке – за пятнадцать гиней. Но либо в ту пору у моряков было мало денег, либо мало веры и они предпочитали пробковые пояса, – я не знаю; мне известно только, что поступило одно-единственное предложение от некоего ходатая по делам, связанного с биржевыми маклерами, который предлагал два фунта наличными (намереваясь остальное возместить хересом), но дать больше, и тем самым предохранить себя от опасности утонуть, не пожелал. Вслед за сим объявлений больше не давали, сочтя их пустой тратой денег, – что касается хереса, то моя бедная мать распродавала тогда свой собственный херес, – а десять лет спустя сорочка была разыграна в наших краях в лотерее между пятьюдесятью участниками, внесшими по полкроны, причем выигравший должен быть доплатить пять шиллингов. Я сам при этом присутствовал и, припоминаю, испытывал некоторую неловкость и смущение, видя, как распоряжаются частью меня самого. Помнится, сорочка была выиграна старой леди с маленькой корзиночкой, из которой она весьма неохотно извлекла требуемые пять шиллингов монетами по полпенни, не доплатив при этом двух с половиной пенсов; было потрачено немало времени на безуспешные попытки доказать ей это арифметическим путем. В наших краях долго еще будут вспоминать тот примечательный факт, что она и в самом деле не утонула, а торжественно почила девяноста двух лет в своей собственной постели. Как мне рассказывали, она до последних дней особенно гордилась и хвастала тем, что никогда не бывала на воде, разве что проходила по мосту, а за чашкой чаю (к которому питала пристрастие) она до последнего вздоха поносила нечестивых моряков и всех вообще людей, которые самонадеянно «колесят» по свету. Тщетно втолковывали ей, что этому предосудительному обычаю мы обязаны многими приятными вещами, включая, может быть, и чаепитие. Она отвечала еще более энергически и с полной верой в силу своего возражения:

– Не будем колесить!

Дабы и мне не колесить, возвращаюсь к моему рождению.

Я родился в графстве Суффолк, в Бландерстоне или «где-то поблизости», как говорят в Шотландии. Родился я после смерти отца. Глаза моего отца закрылись за шесть месяцев до того дня, как мои раскрылись и увидели свет. Даже теперь мне странно, что он никогда меня не видел, и еще более странным мне кажется то туманное воспоминание, какое сохранилось у меня с раннего детства, о его белой надгробной плите на кладбище и о чувстве невыразимой жалости, которую я, бывало, испытывал при мысли, что эта плита лежит там одна темными вечерами, когда в нашей маленькой гостиной пылает камин и горят свечи, а двери нашего дома заперты на ключ и на засов, – иной раз мне чудилось в этом что-то жестокое.

Тетка моего отца, а, стало быть, моя двоюродная бабка, о которой будет еще речь впереди, была самой значительной персоной в нашей семье. Мисс Тротвуд, или мисс Бетси, как называла ее моя бедная мать, когда ей случалось преодолеть свой страх перед этой грозной особой и упомянуть о ней (это случалось редко), – мисс Бетси вышла замуж за человека моложе себя, который был очень красив, хотя к нему отнюдь нельзя было применить незамысловатую поговорку: «Красив, кто хорош». Не без основания подозревали, что он поколачивал мисс Бетси и даже принял однажды, во время спора о домашних расходах, срочные и решительные меры к тому, чтобы выбросить ее из окна второго этажа. Такие признаки неуживчивого характера побудили мисс Бетси откупиться от него и расстаться по взаимному соглашению. Он отправился со своим капиталом в Индию, где (если верить нашей удивительной семейной легенде) видели, как он разъезжал на слоне в обществе бабуина; я же думаю, что, вероятно, это был бабу или бегума. Как бы там ни было, лет через десять пришла из Индии весть о его смерти. Никто не знал, как подействовала она на мою бабушку: тотчас после разлуки с ним она снова стала носить свою девичью фамилию, купила далеко от наших мест, в деревушке на морском побережье, коттедж, поселилась там с одной-единственной служанкой и, по слухам, жила в полном уединении.

Кажется, мой отец был когда-то ее любимцем, но его женитьба смертельно оскорбила ее, потому что моя мать была «восковой куклой». Она никогда не видела моей матери, но знала, что ей еще не исполнилось двадцати лет. Мой отец и мисс Бетси больше никогда не встречались. Он был вдвое старше моей матери, когда женился на ней, и не отличался крепким сложением. Спустя год он умер – как я уже говорил, за шесть месяцев до моего появления на свет.

← Вернуться

×
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:
Я уже подписан на сообщество «tvmoon.ru»