Краткая биография лохвицкой. Русская писательница и поэтесса Тэффи: рассказы, экранизация произведений. Надежда Александровна Лохвицкая: биография, личная жизнь, творчество Хронологическая таблица тэффи

Подписаться
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:

Трудно в дореволюционной России найти женщину-писательницу, более популярную, чем Надежда Тэффи. Ее смешные рассказы из жизни простых людей покорили сердца всех слоев населения и поколений. Она писала о том, что близко. О любви, изменах, интрижках, неловких ситуациях между друзьями и знакомыми, театре, рекламе, семейных ссорах и многом-многом другом. Читатели, узнававшие в персонажах Тэффи себя, своих родственников и знакомых, от души смеялись над простыми историями и с нетерпением ожидали новых творений талантливой юмористки.

Родившись в семье успешного юриста, Надежда могла не заботиться о будущем, а просто ожидать хорошего замужества, растить детей. Но была в ее семье какая-то особенность. Две дочери выросли очень беспокойными и талантливыми. Вероятнее всего любовь к литературе привила дочкам мама - Варвара Александровна, в девичестве Гойер, имевшая французские корни.

Первые пробы пера Надежды Тэфии относятся к подростковому возрасту. Начав творить еще будучи гимназисткой, она постепенно сделала писательство делом совей жизни. Биография Тэффи полна неожиданных поворотов и невероятных событий, читать ее можно с таким же интересом, как и любой из рассказов Надежды Александровны. Вот несколько любопытных фактов из ее жизни:

  1. Настоящее имя Надежды Тэффи - Надежда Александровна Лохвицкая . Сама писательница по-разному излагала историю его происхождения. То она говорила, что так или как-то похоже звали местного дурачка, то соотносила с именем мифического разбойника. Псевдоним пришлось взять, так как к тому моменту, как Надежда стала штурмовать писательский олимп, её фамилия была уже очень известна в стране.
  2. Знаменитая поэтесса Мирра Лохвицкая - родная (старшая) сестра надежды Тэффи. Мирра рано прославилась как автор чувственных стихотворений. Её называли предтечей Ахматовой и Цветаевой. Умерла женщина в возрасте 35 лет. У нее было больное сердце. Удивительно, но исследователям не удалось установить точное количество детей в семье Лохвицких. Предположительно у Тэффи был один брат и четыре сестры.
  3. Надежда Тэфии начала профессиональную литературную карьеру после развода с мужем, будучи зрелой женщиной, имеющей на руках двоих, а по некоторым сведениям, троих детей.
  4. Во время Первой мировой войны надежда Тэффи работала сестрой милосердия и была на фронте. Сохранилось несколько фронтовых фотографий писательницы, где она позирует в форме и даже с винтовкой в руках.
  5. В 1919 году эмигрировала в Париж. Ей пришлось проделать большой путь через Киев и Одессу, а затем и Турцию. Судя по всему писательница быстро осваивается в новой обстановке. Ей первые французские публикации относятся к началу 1920 года.
  6. Она всегда ретушировала собственные фотографии, скрывала свой возраст и говорила, что чувствует себя тринадцатилетней. Исследователи выяснили, что когда Надежда Александровна эмигрировала, заполняя документы, она убавила себе пятнадцать лет. Есть все основания полагать, что выяснить это никому до ее смерти не удалось. Благодаря тому, что Надежда Александровна всегда со вкусом одевалась, очень тщательно следила за собой, умело использовала косметику и подкрашивала волосы, «убавленный», комфортный для неё возраст ни у кого не вызывал сомнений.
  7. Надежда Александровна прожила 80 лет и умерла в Париже 30 сентября 1952 года. Всего через неделю после собственных именин. Похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
  8. В течение всей жизни Надежда Александровна писала стихи, но прославилась благодаря небольшим юмористическим рассказам. Сама Тэффи говорила, что очень любит поэзию, но кормит ее юмористка.
  9. Тэффи очень любила кошек и даже посвящала им стихи. Писательница говорила, что к людям, не любящим кошек она всегда относится с подозрением.
  10. Тэффи была очень рассеяна в быту. Близкие вспоминали, что она могла зажечь плиту, а чайник поставить на соседнюю наработавшую конфорку, оправляя деньги родственникам написать на конверте собственный адрес, а потом радоваться неожиданному получению крупной суммы.
  11. В последние годы жизни здоровье Надежды Александровны сильно пошатнулось. Она страдала невритом левой руки, только уколы морфия позволяли снять боль и уснуть. Так же Надежда Тэффи была подвержена приступам стенокардии и боялась умереть во время одного из них.
  12. Тэффи мечтала написать рассказ или несколько произведений о второстепенных героях знаменитых книг. Особенно она хотела описать приключения Санчо Панса.

Надежда Александровна Тэффи имела широкий круг общения и много друзей, даже после того как покинула Родину. Она никогда не кичилась своим статусом знаменитой писательницы и имела среди друзей и приятелей, как знаменитых литераторов (Бунин, Куприн), так и начинающих журналистов и соседей. Она умела найти теплые слова для всех и имела привычку каждого гостя чем-то одаривать. Это могла быть безделушка, книга или деньги.

При всем при этом самым добрым человеком из всех кого она знала, сама Тэффи считала своего второго мужа Павла Андреевича Тикстона. Брак не был официально зарегистрирован. Тикстон был восхищен своей красивой и талантливой спутницей и с удовольствием оставался в тени обеспечивая ей счастливое безбедное существование. К сожалению, Павел Андреевич довольно рано умер, не выдержав потери состояния в результате экономического кризиса 19030-х годов. После его смерти Надежда Александровна замуж больше не вышла и даже делала попытки оставить литературу.

Вторую Мировую войну Тэффи встретила уже в пожилом возрасте, с подорванным здоровьем. Она вынуждена была очень тяжело жить в оккупированном Париже, но благодаря друзьям и родным справилась и с этим.

Вся жизнь этой талантливой женщины - 80 лет интриг, тайн и кокетства. До сих пор не известны многие моменты, касающиеся её личной жизни. Сама Тэффи постоянно «скармливала» поклонникам и журналистам разные версии. Подобно отретушированной фотографии, которые так любила Тэффи, ее официальная жизнь представляется гладкой и яркой, но стоит заглянуть за прекрасную обложку, всмотреться, можно увидеть много испытаний, горя и даже личных трагедий.

В дореволюционной России имя «королевы юмора» Тэффи (Надежды Александровны Лохвицкой) пользовалось огромной славой. Газеты и журналы, где она сотрудничала, были заведомо «обречены на успех». Выпускались даже духи и конфеты «Тэффи». Среди поклонников ее таланта были и люди всех возрастов и сословий. Ее остроты, курьезные фразы и словечки персонажей подхватывались и разносились по России, становясь крылатыми.

В 70-80-х годах XIX-го века в семье петербургского адвоката Александра Лохвицкого подрастали дочери. Родители - интеллигентные дворяне - проявляли горячий интерес к литературе и передали его детям. Впоследствии старшая, Мария, стала поэтессой Миррой Лохвицкой. Некоторые ее стихи были положены на музыку. Их звучание, как и личное обаяние автора, покоряло Игоря Северянина и Константина Бальмонта. Северянин относил поэтессу к числу своих учителей, а Бальмонт посвящал ей стихи. В память о ней он назвал свою дочь Миррой. Лохвицкая рано скончалась от туберкулеза и похоронена в Петербурге в Александро-Невской лавре.

Сестра поэтессы стала писательницей-юмористкой (редкий для женщины жанр), пользовалась признанием в России, а затем и за ее пределами. Надежда Александровна Лохвицкая (Бучинская) писала под псевдонимом Тэффи.

Начало ее творчества связано со стихами. Изящные и загадочные, они легко воспринимались и заучивались, их читали на вечерах и хранили в альбомах.

Мне снился сон безумный и прекрасный,
Как будто я поверила тебе,
И жизнь звала настойчиво и страстно
Меня к труду, к свободе и к борьбе.

Проснулась я... Сомненье навевая,
Осенний день глядел в мое окно,
И дождь шумел по крыше, напевая,
Что жизнь прошла и что мечтать смешно!..
..........................................................

Мой черный карлик целовал мне ножки,
Он был всегда так ласков и так мил!
Мои браслетки, кольца, брошки
Он убирал и в сундучке хранил.
Но в черный день печали и тревоги
Мой карлик вдруг поднялся и подрос:
Вотще ему я целовала ноги -
И сам ушел, и сундучок унес!

Сочиняла она и веселые, лукавые песенки, придумывала к ним музыку и пела под гитару. Пристрастие к рифме и гитаре Надежда Александровна сохранила на всю жизнь. Когда ее песенки перекочевали на эстраду, в репертуаре исполнителей был и "Карлик".

До эмиграции у Тэффи вышел единственный стихотворный сборник «Семь огней» (1910). В сущности, за одно и то же его резко осудил Валерий Брюсов: «Если угодно, в стихах Тэффи много красивого, красочного, эффектного, но это - красота дорогих косметик, красивость десятой копии, эффекты ловкого режиссера» и - сочувственно оценил Николай Гумилев: «В стихах Тэффи радует больше всего их литературность в лучшем смысле слова». Позже Александр Вертинский нашел в лирике Тэффи то, что чувствовал сам, включив в свой репертуар ее стихи: «К мысу радости, к скалам печали ли, К островам ли сиреневых птиц - Всё равно - где бы мы ни причалили, Не поднять мне тяжелых ресниц…»

И всё же как поэт Тэффи смогла выговориться не столько в лирических, сколько в иронических и даже саркастических стихах, до сих пор не потерявших своей свежести:

Алчен век матерьялизма -
По заветам дарвинизма
Все борьбу ведут.

Врач свой адрес шлет в газеты,
И на выставку портреты -
Молодой поэт.

Из писателей, кто прыткий,
Вместе с Горьким на открытке
Сняться норовит.

И мечтает примадонна:
«Проиграть ли беспардонно
Золото и медь,
Отравиться ли арбузом,
Или в плен попасть к хунхузам,
Чтобы прогреметь?..»

Весной 1905 года Тэффи написала аллегорическое стихотворение «Пчелки» («Мы бедные пчелки, работницы-пчелки! И ночью и днем всё мелькают иголки В измученных наших руках!»), которое кто-то отослал Ленину в Женеву, и оно появилось там, в газете «Вперед», правда, под заглавием «Знамя свободы». А осенью, когда в Петербурге стала выходить первая легальная большевистская газета «Новая жизнь», было перепечатано здесь уже под собственным заглавием. В «Новой жизни» опубликовано и язвительное стихотворение «Патрон и патроны» о закате карьеры петербургского генерал-губернатора Трепова. Это он отдал войскам, направленным против восставших рабочих, свирепый приказ: «Патронов не жалеть, холостых залпов не давать».

За стихами последовали рассказы и фельетоны. С завидной регулярностью они появлялись на страницах многих газет и журналов. Длительное время Тэффи сотрудничала в "Сатириконе" (позднее "Новом Сатириконе"); одним из создателей, редактором и постоянным автором журнала был неутомимый остряк Аркадий Аверченко. В период расцвета своего творчества его называли "королем" юмора. Но в этом жанре "король" и "королева" работали по-разному. Если рассказы Аверченко вызывали громкий смех, то у Тэффи они были всего лишь веселыми. Она пользовалась пастельными тонами - подмешивала в палитру юмора немного грусти.

Читателей подкупал острый взгляд юмористки и сочувствие к персонажам - детям, старикам, вдовам, отцам семейств, барынькам: В ее рассказах присутствовали и очеловеченные животные. По всей России ждали появления новых работ Тэффи, причем читательская аудитория состояла из представителей разных социальных слоев. Особенно любила ее молодежь.

Наблюдательная, общительная, независимая в суждениях, обладающая высоким творческим потенциалом, она заражала оптимизмом и вносила струю оживления в литературно-артистическую атмосферу Петербурга. Тэффи принимала участие в писательских собраниях, концертах, благотворительных акциях, комиссиях: И, конечно, посещала ночной кабачок "Бродячая собака", где на маленькой сцене какой-нибудь из "рабынь" случалось исполнять ее песенки. На литературных вечерах у Федора Сологуба по просьбе хозяина она регулярно читала свои стихи.

Наиболее характерными чертами Тэффи были сочувствие и милосердие. С годами эти качества все громче заявляли о себе. Светлое начало - доброту и нежность она пыталась увидеть там, где их, казалось бы, и вовсе не было. Даже в душе Федора Сологуба, которого считали "демоном" и "колдуном", она открыла глубоко спрятанную теплоту. Подобным образом относилась Тэффи и к Зинаиде Гиппиус. Они сблизились во время войны, вскоре после смерти Мережковского. В холодной Гиппиус - "Белой Дьяволице" - Надежда Александровна пыталась разглядеть что-то свое. "Где подход к этой душе? В каждом свидании ищу, ищу: Поищем и дальше, - писала она. И, наконец, подобрала "некий ключ", открыв в Гиппиус простого, милого, нежного человека, прикрывающегося холодной, недоброй, иронической маской.

Тэффи провела в эмиграции 32 года. Кроме Парижа, ее работы печатались в Берлине, Белграде, Стокгольме, Праге. На протяжении жизни она опубликовала не менее 30 книг (по некоторым источникам 40), примерно половина из которых вышла в эмиграции. Кроме рассказов, фельетонов, пьес, стихов ее перу принадлежат повести и роман. Особое место в творчестве Тэффи занимают воспоминания о деятелях русской культуры - З.Гиппиус, А.Куприне, Ф.Сологубе, Вс.Мейерхольде, Г.Чулкове. В свою очередь, воспоминания о писательнице оставили И.Бунин, Дм.Мережковский, Ф.Сологуб, Г.Адамович, Б.Зайцев, А.Куприн. Александр Вертинский использовал в песенном творчестве ее лирические стихи.

В прозе и драматургии Тэффи после эмиграции заметно усиливаются грустные, даже трагические мотивы. "Боялись смерти большевистской — и умерли смертью здесь, — сказано в одной из ее первых парижских миниатюр Ностальгия (1920). — … Думаем только о том, что теперь там. Интересуемся только тем, что приходит оттуда". Тональность рассказа Тэффи все чаще соединяет в себе жесткие и примиренные ноты. В представлении писательницы, тяжелое время, которое переживает ее поколение, все-таки не изменило вечного закона, говорящего,что "сама жизнь… столько же смеется, сколько плачет": порою невозможно отличить мимолетные радости от печалей, сделавшихся привычными.

В октябре 1952 года Надежда Александровна Тэффи была похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

.............................................................................

Тэффи
Демоническая женщина

Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего
манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу,
браслет на ноге, кольцо с дыркой "для цианистого калия, который ей
непременно пришлют в следующий вторник", стилет за воротником, четки на
локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке.
Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на
том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина
позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на
большой палец, часы на ногу.
За столом демоническая женщина ничего не ест. Она вообще никогда ничего
не ест.
- К чему?
Общественное положение демоническая женщина может занимать самое
разнообразное, но большею частью она - актриса.
Иногда просто разведенная жена.
Но всегда у нее есть какая-то тайна, какой-то не то надрыв, не то
разрыв, о которой нельзя говорить, которого никто не знает и не должен
знать.
- К чему?
У нее подняты брови трагическими запятыми и полуопущены глаза.
Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об
эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит,
вздрагивая всеми перьями на шляпе:
- Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее.
Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.
Церковь ночью заперта.
Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но "она" уже
угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет
голову, уткнув нос в меховой шарф.
- К чему?
Демоническая женщина всегда чувствует стремление к литературе.
И часто втайне пишет новеллы и стихотворения в прозе.
Она никому не читает их.
- К чему?
Но вскользь говорит, что известный критик Александр Алексеевич, овладев
с опасностью для жизни ее рукописью, прочел и потом рыдал всю ночь и даже,
кажется, молился - последнее, впрочем, не наверное. А два писателя пророчат
ей огромную будущность, если она наконец согласится опубликовать свои
произведения. Но ведь публика никогда не сможет понять их, и она не покажет
их толпе.
- К чему?
А ночью, оставшись одна, она отпирает письменный стол, достает
тщательно переписанные на машинке листы и долго оттирает резинкой
начерченные слова;
"Возвр.", "К возвр".
- Я видел в вашем окне свет часов в пять утра.
- Да, я работала.
- Вы губите себя! Дорогая! Берегите себя для нас!
- К чему?
За столом, уставленным вкусными штуками, она опускает глаза, влекомые
неодолимой силой к заливному поросенку.
- Марья Николаевна, - говорит хозяйке ее соседка, простая, не
демоническая женщина, с серьгами в ушах и браслетом на руке, а не на
каком-либо ином месте, - Марья Николаевна, дайте мне, пожалуйста, вина.
Демоническая закроет глаза рукою и заговорит истерически:
- Вина! Вина! Дайте мне вина, я хочу пить! Я буду нить! Я вчера пила! Я
третьего дня пила и завтра... да, и завтра я буду пить! Я хочу, хочу, хочу
вина!
Собственно говоря, чего тут трагического, что дама три дня подряд
понемножку выпивает? Но демоническая женщина сумеет так поставить дело, что
у всех волосы на голове зашевелятся.
- Пьет.
- Какая загадочная!
- И завтра, говорит, пить буду...
Начнет закусывать простая женщина, скажет!
- Марья Николаевна, будьте добры, кусочек селедки. Люблю лук.
Демоническая широко раскроет глаза и, глядя в пространство, завопит:
- Селедка? Да, да, дайте мне селедки, я хочу есть селедку, я хочу, я
хочу. Это лук? Да, да, дайте мне луку, дайте мне много всего, всего,
селедки, луку, я хочу есть, я хочу пошлости, скорее... больше... больше,
смотрите все... я ем селедку!
В сущности, что случилось?
Просто разыгрался аппетит и потянуло на солененькое! А какой эффект!
- Вы слышали? Вы слышали?
- Не надо оставлять ее одну сегодня ночью.
- А то, что она, наверное, застрелится этим самым цианистым кали,
которое ей принесут во вторник...
Бывают неприятные и некрасивые минуты жизни, когда обыкновенная
женщина, тупо уперев глаза в этажерку, мнет в руках носовой платок и говорит
дрожащими губами:
- Мне, собственно говоря, ненадолго... всего только.двадцать пять
рублей. Я надеюсь, что на будущей неделе или в январе... я смогу...
Демоническая ляжет грудью на стол, подопрет двумя руками подбородок и
посмотрит вам прямо в душу загадочными, полузакрытыми глазами:
- Отчего я смотрю на вас? Я вам скажу. Слушайте меня, смотрите на
меня... Я хочу - вы слышите? - я хочу, чтобы вы дали мне сейчас же, - вы
слышите? - сейчас же двадцать пять рублей. Я этого хочу. Слышите? - хочу.
Чтобы именно вы, именно мне, именно мне, именно двадцать пять рублей. Я
хочу! Я тввварь!... Теперь идите... идите... ,не оборачиваясь, уходите
скорей, скорей... Ха-ха-ха!
Истерический смех должен потрясать все ее существо, даже оба существа -
ее и его.
- Скорей... скорей, не оборачиваясь... уходите навсегда, на всю жизнь,
на всю жизнь... Ха-ха-ха!
И он "потрясется" своим существом и даже не сообразит, что она просто
перехватила у него четвертную без отдачи.
- Вы знаете, она сегодня была такая странная.., загадочная. Сказала,
чтобы я не оборачивался.
- Да. Здесь чувствуется тайна.
- Может быть... она полюбила меня...
- !
- Тайна! ......
..................................................................

Тэффи
ЦВЕТИК БЕЛЫЙ

Наши друзья Z живут за городом.
— Там воздух лучше.
Это значит, что на плохой воздух денег не хватает.
Мы поехали к ним в гости небольшой компанией.
Выехали вполне благополучно. Конечно, если не считать мелочей: не захватили папирос, потеряли перчатки и забыли ключ от квартиры. Потом еще — на вокзале купили на один билет меньше, чем было нужно. Ну, что ж делать — обсчитались. Хотя и всего-то нас ехало четверо. Это было немножко неприятно, что обсчитались, потому что в Гамбурге была лошадь, которая очень бойко считала даже до шести...
Вылезли тоже благополучно на той станции, на какой следовало. Хотя по дороге и раньше иногда вылезали (т.е., честно говоря, на каждой станции), но, узнав об ошибке, сейчас же очень толково влезали обратно в вагон.
По прибытии на место назначения испытали несколько неприятных минут: неожиданно оказалось, что никто адреса Z не знал. Каждый понадеялся на другого.
Выручил нас тихий ласковый голосок:
— А вот и они!
Это была дочка Z, одиннадцатилеточка, ясная, беленькая, с белокурыми русскими косичками, какие и у меня были в одиннадцать лет (много было из-за них поплакано, много было за них подергано1...).
Девочка пришла встретить нас.
— Вот не думала я, что вы приедете! — сказала она мне.
— Почему же?
— Да мама все время твердила, что вы либо на поезд опоздаете, либо не в ту сторону поедете.
Я немножко обиделась. Я человек очень аккуратный. Еще недавно, когда М. пригласила меня на бал, я не только не опоздала, но даже явилась на целую неделю раньше...
— Ах, Наташа, Наташа! Вы еще не знаете меня!
Ясные глазки посмотрели на меня внимательно и опустились.
Обрадовавшись, что теперь попадем куда надо, мы решили сначала зайти отдохнуть в какое-нибудь кафе, потом пойти поискать папирос, потом попытаться протелефонировать в Париж, потом…
Но беленькая девочка сказала серьезно:
— Это никак нельзя. Сейчас нужно идти домой, где нас ждут. И мы смущенно и покорно пошли гуськом за девочкой. Дома застали хозяйку над плитой.
Она с удивлением смотрела в кастрюльку.
— Наташа, скорее скажи мне твое мнение, — что это у меня вышло — ростбиф или солонина?
Девочка посмотрела.
— Нет, чудо мое, на этот раз вышла тушеная говядина. Z бурно обрадовалась.
— Вот и прекрасно! Кто бы подумал! За обедом было шумно.
Все мы любили друг друга, всем было хорошо, и поэтому хотелось говорить. Говорили все зараз: кто-то говорил о «Современных Записках», кто-то о том, что за Ленина нельзя молиться. Грех. За Иуду церковь не молится. Кто-то говорил о парижанках и платьях, о Достоевском, о букве «ять», о положении писателей за границей, о духоборах, кто-то из нас хотел рассказать, как в Чехии делают яичницу, да так и не успел, хотя говорил не переставая — все перебивали.
И среди этого хаоса беленькая девочка в передничке ходила вокруг стола, поднимала уроненную вилку, отставляла стакан подальше от края, заботилась, болела душой, мелькала белокурыми косичками.
Раз подошла к одной из нас и показала какой-то билетик.
— Вот, я хочу вас чему-то научить. Вы ведь дома хозяйничаете? Так вот — когда берете вино, спрашивайте такой билетик. Накопите сто билетиков, вам полдюжины полотенец дадут.
Толковала, объясняла, очень хотела помочь нам на свете жить.
— Как у нас здесь чудесно! — радовалась хозяйка. — После большевиков-то. Вы подумайте только — кран, а в кране вода! Печка, а в печке дрова!
— Чудо мое! — шептала девочка. — Ты ешь, а то у тебя все простынет.
Заговорились до сумерек. Беленькая девочка давно что-то повторяла каждому по очереди, наконец кто-то обратил внимание.
— Вам надо с семичасовым уезжать, так скоро пора на вокзал. Схватились, побежали.
На вокзале последний спешный разговор.
— Завтра покупать для Z платье, — очень скромное, но эффектное, черное, но не чересчур, узкое, но чтобы казалось широким и главное, чтобы не надоело.
— Возьмем Наташу, она будет советовать.
И опять о «Современных Записках», о Горьком, о французской литературе, о Риме...
А беленькая девочка ходит вокруг, говорит что-то, убеждает. Кто-то, наконец, прислушался:
— Перейти надо на ту сторону через мостик. А то поезд подойдет, вы заспешите, побежите и опоздаете.
На другой день в магазине два трехстворчатых зеркала отражают стройную фигуру Z. Маленькая продавщица с масляной головой и короткими ногами накидывает на нее одно платье за другим. На стуле, чинно сложив ручки, сидит белая девочка и советует.
— Ах, — мечется Z между зеркалом. — Вот это прелесть! Наташа, что же ты не советуешь? Смотри, какая красота, на животе серая вышивка. Говори скорее свое мнение.
— Нет, чудо мое, нельзя тебе это платье. Ну как ты каждый день с серым животом будешь? Если бы у тебя много платьев было — другое дело. А так непрактично.
— Ну, какая ты право! — защищается Z. Но ослушаться не смеет. Мы идем к выходу.
— Ах, — вскрикивает Z. — Ах, какие воротнички! Это моя мечта! Наташа, тащи меня скорее мимо, чтобы я не увлеклась.
Белая девочка озабоченно берет мать за руку.
— А ты отвернись, а ты смотри в другую сторону, чудо мое, вон туда, где иголки и нитки.
— Вы знаете, шепчет мне Z, — указывая глазами на дочку. — Она вчера слышала наш разговор о Ленине и говорит мне вечером: «А я за него каждый день молюсь. На нем, говорит, крови много, его душе сейчас очень трудно. Я, говорит, не могу — я молюсь».
(Звено. Париж. 1924. 3 марта)
.........................................................................

Тэффи
ГДЕ-ТО В ТЫЛУ

Прежде чем начать военные действия, мальчишки загнали толстую Бубу в переднюю и заперли за ней дверь на ключ.
Буба ревела с визгом. Поревет и прислушается — дошел ли ее рев до мамы. Но мама сидела у себя тихо и на Бубин рев не отзывалась.
Прошла через переднюю бонна и сказала с укором:
— Ай, как стыдно! Такая большая девочка и плачет.
— Отстань, пожалуйста, — сердито оборвала ее Буба. — Я не тебе плачу, я маме плачу.
Как говорится — капля камень продолбит. В конце концов мама показалась в дверях передней.
— Что случилось? — спросила она и заморгала глазами. — От твоего визга опять у меня мигрень начнется. Чего ты плачешь?
— Ма-альчики не хотят со мной играть. Бу-у-у!
Мама дернула дверь за ручку.
— Заперта? Сейчас же открыть! Как вы смеете запираться? Слышите?
Дверь открылась.
Два мрачных типа, восьми и пяти лет, оба курносые, оба хохлатые, молча сопели носами.
— Отчего вы не хотите с Бубой играть? Как вам не стыдно обижать сестру?
— У нас война, — сказал старший тип. — Женщин на войну не пускают.
— Не пускают, — басом повторил младший.
— Ну что за пустяки, — урезонивала мама, — играйте, будто она генерал. Ведь это не настоящая война, это — игра, область фантазии. Боже мой, как вы мне надоели!
Старший тип посмотрел на Бубу исподлобья.
— Какой же она генерал? Она в юбке и все время ревет.
— А шотландцы ведь ходят же в юбках?
— Так они не ревут.
— А ты почем знаешь?
Старший тип растерялся.
— Иди лучше рыбий жир принимать, — позвала мама. — Слышишь, Котька! А то опять увильнешь.
Котька замотал головой.
— Ни-ни за что! Я за прежнюю цену не согласен.
Котька не любил рыбьего жира. За каждый прием ему полагалось по десять сантимов. Котька был жадный, у него была копилка, он часто тряс ее и слушал, как брякают его капиталы. Он и не подозревал, что его старший брат, гордый лицеист, давно приспособился выковыривать через щелку копилки маминой пилочкой для ногтей кое-какую поживу. Но работа эта была опасная и трудная, кропотливая, и не часто можно было подрабатывать таким путем на незаконную сюсетку.
Котька этого жульничества не подозревал. Он на это способен не был. Он был просто честный коммерсант, своего не упускал и вел с мамой открытую торговлю. За ложку рыбьего жира брал по десять сантимов. За то, чтобы позволить вымыть себе уши, требовал пять сантимов, вычистить ногти — десять, из расчета по сантиму за палец; выкупаться с мылом — драл нечеловеческую цену: двадцать сантимов, причем оставляя за собой право визжать, когда ему мылили голову и пена попадала в глаза. За последнее время его коммерческий гений так развился, что он требовал еще десять сантимов за то, что он вылезет из ванны, а не то так и будет сидеть и стынуть, ослабеет, простудится и умрет.
— Ага! Не хотите, чтобы умер? Ну так гоните десять сантимов и никаких.
Раз даже, когда ему захотелось купить карандаш с колпачком, он додумался о кредите и решил забрать вперед за две ванны и за отдельные уши, которые моются утром без ванны. Но дело как-то не вышло: маме это не понравилось.
Тогда он и решил отыграться на рыбьем жире, который, всем известно, страшная гадость, и есть даже такие, которые совсем его не могут в рот взять. Один мальчик рассказывал, что он как глотнет ложку, так этот жир у него сейчас вылезет через нос, через уши и через глаза, и что от этого можно даже ослепнуть. Подумайте только — такой риск, и все за десять сантимов.
— За прежнюю цену не согласен, — твердо повторил Котька. — Жизнь так вздорожала, невозможно принимать рыбий жир за десять сантимов. Не хочу! Ищите себе другого дурака ваш жир пить, а я не согласен.
— Ты с ума сошел! — ужасалась мама. — Как ты отвечаешь? Что это за тон?
— Ну, у кого хочешь спроси, — не сдавался Котька, — это невозможно за такую цену.
— Ну, вот подожди, придет папа, он тебе сам даст. Увидишь, будет ли он с тобой долго рассуждать.
Эта перспектива не особенно Котьке понравилась. Папа был нечто вроде древнего тарана, который подвозили к крепости, долго не желавшей сдаваться. Таран бил по воротам крепости, а папа шел в спальню и вынимал из комода резиновый пояс, который он носил на пляже, и свистел поясом по воздуху — жжи-г! жжи-г!
Крепость обыкновенно сдавалась прежде, чем таран пускался в ход.
Но в данном случае много значило оттянуть время. Еще придет ли папа к обеду. А может быть, приведет с собой кого-нибудь чужого. А может быть, будет чем-нибудь занят или расстроен и скажет маме:
— Боже мой! Неужели даже пообедать нельзя спокойно?
Мама увела Бубу.
— Пойдем, Бубочка, я не хочу, чтобы ты играла с этими дурными мальчишками. Ты хорошая девочка, поиграй со своей куколкой.
Но Бубе, хотя и приятно было слышать, что она хорошая девочка, совсем не хотелось играть с куклой, когда мальчишки будут разделывать войну и лупить друг друга диванными подушками. Поэтому она хотя и пошла с мамой, но втянула голову в плечи и тоненько заплакала.
У толстой Бубы была душа Жанны д’Арк, а тут вдруг извольте вертеть куколку! И, главное, обидно то, что Петя, по прозванью Пичуга, младше нее, и вдруг имеет право играть в войну, а она нет. Пичуга — презренный, шепелявый, малограмотный, трус и подлиза. От него совершенно невозможно перенести унижение. И вдруг Пичуга, вместе с Котькой, выгоняют ее вон и запирают за нею двери. Утром, когда она пошла смотреть на их новую пушечку и засунула палец в ее жерло, этот низкий человек, подлиза, на год моложе ее, завизжал поросячьим голосом и нарочно визжал ненормально громко, чтобы Котька услышал из столовой.
И вот она сидит одна в детской и горько обдумывает свою неудачно сложившуюся жизнь.
А в гостиной идет война.
— Кто будет агрессором?
— Я, — басом заявляет Пичуга.
— Ты? Хорошо, — подозрительно быстро соглашается Котька. — Значит, ложись на диван, а я буду тебя драть.
— Почему? — пугается Пичуга.
— Потому что агрессор — подлец, его все ругают, и ненавидят, и истребляют.
— Я не хочу! — слабо защищается Пичуга.
— Теперь поздно, ты сам заявил.
Пичуга задумывается.
— Хорошо! — решает он. — А потом ты будешь агрессор.
— Ладно. Ложись.
Пичуга со вздохом ложится животом на диван. Котька с гиканьем налетает на него и прежде всего трет ему уши и трясет его за плечи. Пичуга сопит, терпит и думает:
«Ладно. А вот потом я тебе покажу».
Котька хватает за угол диванную подушку и бьет ею со всего маху Пичугу по спине. Из подушки летит пыль. Пичуга крякает.
— Вот тебе! Вот тебе! Не агрессничай в другой раз! — приговаривает Котька и скачет, красный, хохлатый. «Ладно! — думает Пичуга. — Все это я тебе тоже». Наконец Котька устал.
— Ну довольно, — говорит, — вставай! Игра кончена.
Пичуга слезает с дивана, моргает, отдувается.
— Ну, теперь ты агрессор. Ложись, я тебя вздую.
Но Котька спокойненько отходит к окну и говорит:
— Нет, я устал, игра кончена.
— Как устал? — вопит Пичуга.
Весь план мести рухнул. Пичуга, молча кряхтевший под ударами врага во имя наслаждения грядущей отплатой, теперь беспомощно распускает губы и собирается реветь.
— Что же ты ревешь? — спрашивает Котька. — Непременно хочешь играть? Ну, раз хочешь играть, начнем игру сначала. Ты опять будешь агрессором. Ложись! раз игра с того начинается, что ты агрессор? Ну! Понял!
— А зато потом ты? — расцветает Пичуга.
— Ну разумеется. Ну, ложись скорее, я тебя вздую.
«Ну, погоди ж ты», — думает Пичуга и со вздохом деловито ложится. И снова Котька натирает ему уши и лупит его подушкой.
— Ну, будет с тебя, вставай! Игра кончена. Я устал. Не могу я колотить тебя с утра до ночи, я устал.
— Так ложись скорей! — волнуется Пичуга, кубарем скатываясь с дивана. — Теперь ты агрессор.
— Игра кончена, — спокойно говорит Котька. — Мне надоело.
Пичуга молча распяливает рот, трясет головой, и по щекам его бегут крупные слезы.
— Чего ревешь? — презрительно спрашивает Котька. — Хочешь опять сначала?
— Хочу, чтобы ты агр-рес-ссор, — рыдает Пичуга. Котька минутку подумал.
— Тогда дальше будет такая игра, что агрессор сам бьет. Он злой и на всех нападает без предупреждения. Пойди спроси у мамы, если не веришь. Ага! Если хочешь играть, так ложись. А я на тебя нападу без предупреждения. Ну, живо! А то я раздумаю.
Но Пичуга уже ревел во все горло. Он понял, что торжествовать над врагом ему никогда не удастся. Какие-то могучие законы все время оборачиваются против него. Одна утеха оставалась ему — оповестить весь мир о своем отчаянии.
И он ревел, визжал и даже топал ногами.
— Боже мой! Что они здесь творят?
Мама вбежала в комнату.
— Зачем подушку разорвали? Кто вам позволил драться подушками? Котька, ты опять его прибил? Почему вы не можете играть по-человечески, а непременно как беглые каторжники? Котька, иди, старый дурак, в столовую и не смей трогать Пичугу. Пичуга, гнусный тип, ревун, иди в детскую.
В детской Пичуга, продолжая всхлипывать, подсел к Бубе и осторожно потрогал за ногу ее куклу. В этом жесте было раскаяние, была покорность и сознание безысходности. Жест говорил: «Сдаюсь, бери меня к себе».
Но Буба быстро отодвинула куклину ногу и даже вытерла ее своим рукавом, — чтобы подчеркнуть свое отвращение к Пичуге.
— Не смей, пожалуйста, трогать! — сказала она с презрением. — Ты куклу не понимаешь. Ты мужчина. Вот. Так и нечего!
....................................................................................

Тэффи
ДУРАКИ

На первый взгляд кажется, будто все понимают, что такое дурак и почему дурак чем дурее, тем круглее.
Однако если прислушаешься и приглядишься, поймешь, как часто люди ошибаются, принимая за дурака самого обыкновенного глупого или бестолкового человека.
— Вот дурак, — говорят люди. — Вечно у него пустяки в голове!
Они думают, что у дурака бывают когда-нибудь пустяки в голове!
В том-то и дело, что настоящий круглый дурак распознается прежде всего по своей величайшей и непоколебимейшей серьезности. Самый умный человек может быть ветреным и поступать необдуманно, — дурак постоянно все обсуждает; обсудив, поступает соответственно и, поступив, знает, почему он сделал именно так, а не иначе.
Если вы сочтете дураком человека, поступающего безрассудно, вы сделаете такую ошибку, за которую вам потом всю жизнь будет совестно.
Дурак всегда рассуждает.
Простой человек, умный или глупый — безразлично, скажет:
— Погода сегодня скверная, — ну да все равно, пойду погуляю.
А дурак рассудит:
— Погода скверная, но я пойду погулять. А почему я пойду? А потому, что дома сидеть весь день вредно. А почему вредно? А просто потому, что вредно.
Дурак не выносит никаких шероховатостей мысли, никаких невыясненных вопросов, никаких нерешенных проблем. Он давно уже все решил, понял и все знает. Он человек рассудительный, и в каждом вопросе сведет концы с концами и каждую мысль закруглит.
При встрече с настоящим дураком человека охватывает какое-то мистическое отчаяние. Потому что дурак — это зародыш конца мира. Человечество ищет, ставит вопросы, идет вперед, и это во всем: и в науке, и в искусстве, и в жизни, а дурак и вопроса-то никакого не видит.
— Что такое? Какие там вопросы?
Сам он давно уже на все ответил и закруглился. В рассуждениях и закруглениях дураку служат опорой три аксиомы и один постулат. Аксиомы:
1) Здоровье дороже всего.
2) Были бы деньги.
3) С какой стати.
Постулат:
Так уж надо.
Где не помогают первые, там всегда вывезет последний.
Дураки обыкновенно хорошо устраиваются в жизни. От постоянного рассуждения лицо у них приобретает с годами глубокое и вдумчивое выражение. Они любят отпускать большую бороду, работают усердно, пишут красивым почерком.
— Солидный человек. Не вертопрах, — говорят о дураке. — Только что-то в нем такое... Слишком серьезен, что ли?
Убедясь на практике, что вся мудрость земли им постигнута, дурак принимает на себя хлопотливую и неблагодарную обязанность — учить других. Никто так много и усердно не советует, как дурак. И это от всей души, потому что, приходя в соприкосновение с людьми, он все время находится в состоянии тяжелого недоумения:
— Чего они все путаются, мечутся, суетятся, когда все так ясно и кругло? Видно, не понимают; нужно им объяснить.
— Что такое? О чем вы горюете? Жена застрелилась? Ну, так это же очень глупо с ее стороны. Если бы пуля, не дай Бог, попала ей в глаз, она могла бы повредить себе зрение. Боже упаси! Здоровье дороже всего!
— Ваш брат помешался от несчастной любви? Он меня прямо удивляет. Я бы ни за что не помешался. С какой стати? Были бы деньги!
Один лично мне знакомый дурак, самой совершенной, будто по циркулю выведенной круглой формы, специализировался исключительно в вопросах семейной жизни.
— Каждый человек должен жениться. А почему? А потому, что нужно оставить после себя потомство. А почему нужно потомство? А так уж нужно. И должны все жениться на немках.
— Почему же на немках? — спрашивали у него.
— Да так уж нужно.
— Да ведь этак, пожалуй, и немок на всех не хватит.
Тогда дурак обижается.
— Конечно, все можно обратить в смешную сторону.
Дурак этот жил постоянно в Петербурге, и жена его решила отдать своих дочек в один из петербургских институтов.
Дурак воспротивился:
— Гораздо лучше отдать их в Москву. А почему? А потому, что их там очень удобно будет навещать. Сел вечером в вагон, поехал, утром приехал и навестил. А в Петербургекогда еще соберешься!
В обществе дураки — народ удобный. Они знают, что барышням нужно делать комплименты, хозяйке нужно сказать: «А вы все хлопочете», и, кроме того, никаких неожиданностей дурак вам не преподнесет.
— Я люблю Шаляпина, — ведет дурак светский разговор. — А почему? А потому, что он хорошо поет. А почему хорошо поет? Потому, что у него талант. А почему у него талант? Просто потому, что он талантлив.
Все так кругло, хорошо, удобно. Ни сучка ни задоринки. Подхлестнешь, и покатится.
Дураки часто делают карьеру, и врагов у них нет. Они признаются всеми за дельных и серьезных людей.
Иногда дурак и веселится. Но, конечно, в положенное время и в надлежащем месте. Где-нибудь на именинах. Веселье его заключается в том, что он деловито расскажет какой-нибудь анекдот и тут же объяснит, почему это смешно.
Но он не любит веселиться. Это его роняет в собственных глазах.
Все поведение дурака, как и его наружность, так степенно, серьезно и представительно, что его всюду принимают с почетом. Его охотно выбирают в председатели разных обществ, в представители каких-нибудь интересов. Потому что дурак приличен. Вся душа дурака словно облизана широким коровьим языком. Кругло, гладко. Нигде не зацепит.
Дурак глубоко презирает то, чего не знает. Искренне презирает.
— Это чьи стихи сейчас читали?
— Бальмонта.
— Бальмонта? Не знаю. Не слыхал такого. Вот Лермонтова читал. А Бальмонта никакого не знаю.
Чувствуется, что виноват Бальмонт, что дурак его не знает.
— Ницше? Не знаю. Я Ницше не читал.
И опять таким тоном, что делается стыдно за Ницше. Большинство дураков читает мало. Но есть особая разновидность, которая всю жизнь учится. Это — дураки набитые.
Название это, впрочем, очень неправильно, потому что в дураке, сколько он себя ни набивает, мало что удерживается. Все, что он всасывает глазами, вываливается у него из затылка.
Дураки любят считать себя большими оригиналами и говорят:
— По-моему, музыка иногда очень приятна. Я вообще большой чудак!
Чем культурнее страна, чем спокойнее и обеспеченнее жизнь нации, тем круглее и совершеннее форма ее дураков.
И часто надолго остается нерушим круг, сомкнутый дураком в философии, или в математике, или в политике, или в искусстве. Пока не почувствует кто-нибудь:
— О, как жутко! О, как кругла стала жизнь!
И прорвет круг.
...................................................................................

Обратили ли вы внимание, как составляются новые рекламы?
С каждым днем их тон делается серьезнее и внушительнее. Где прежде предлагалось, там теперь требуется. Где прежде советовалось, там теперь внушается.
Писали так:
«Обращаем внимание почтеннейших покупателей на нашу сельдь нежного засола».
Теперь:
«Всегда и всюду требуйте нашу нежную селедку!»
И чувствуется, что завтра будет:
«Эй ты! Каждое утро, как глаза продрал, беги за нашей селедкой».
Для нервного и впечатлительного человека это — отрава, потому что не может он не воспринимать этих приказаний, этих окриков, которые сыплются на него на каждом шагу.
Газеты, вывески, объявления на улицах — все это дергает, кричит, требует и приказывает.
Проснулись вы утром после тусклой малосонной петербургской ночи, берете в руки газету, и сразу на беззащитную и неустоявшуюся душу получается строгий приказ:
«Купите! Купите! Купите! Не теряя ни минуты, кирпичи братьев Сигаевых!»
Вам не нужно кирпичей. И что вам с ними делать в маленькой, тесной квартирке? Вас выгонят на улицу, если вы натащите в комнаты всякой дряни. Все это вы понимаете, но приказ получен, и сколько душевной силы нужно потратить на то, чтобы не вскочить с постели и не ринуться за окаянным кирпичом!
Но вот вы справились со своей непосредственностью и лежите несколько минут разбитый и утираете на лбу холодный пот.
Открыли глаза:
«Требуйте всюду нашу подпись красными чернилами: Беркензон и сын!»
Вы нервно звоните и кричите испуганной горничной:
— Беркензон и сын! Живо! И чтоб красными чернилами! Знаю я вас!
А глаза читают:
«Прежде чем жить дальше, испробуйте наш цветочный одеколон, двенадцать тысяч запахов».
«Двенадцать тысяч запахов! — ужасается ваш утомленный рассудок. — Сколько на это потребуется времени! Придется бросить все дела и подать в отставку».
Вам грозит нищета и горькая старость. Но долг прежде всего. Нельзя жить дальше, пока не попробуешь двенадцать тысяч запахов цветочного одеколона.
Вы уже уступили раз. Вы уступили Беркензону с сыном, и теперь нет для вас препон и преграды.
Нахлынули на вас братья Сигаевы, вынырнула откуда-то вчерашняя сельдь нежного засола и кофе «Аппетит», который нужно требовать у всех интеллигентных людей нашего века, и ножницы простейшей конструкции, необходимые для каждой честной семьи трудящегося класса, и фуражка с «любой кокардой», которую нужно выписать из Варшавы, не «откладывая в долгий ящик», и самоучитель на балалайке, который нужно сегодня же купить во всех книжных и прочих магазинах, потому что (о, ужас!) запас истощается, и кошелек со штемпелем, который можно только на этой неделе купить за двадцать четыре копейки, а пропустите срок — и всего вашего состояния не хватит, чтобы раздобыть эту, необходимую каждому мыслящему человеку, вещицу.
Вы вскакиваете и как угорелый вылезаете из дому. Каждая минута дорога!
Начинаете с кирпичей, кончаете профессором Бехтеревым, который, уступая горячим просьбам ваших родных, соглашается посадить вас в изолятор.
Стены изолятора обиты мягким войлоком, и, колотясь о них головой, вы не причиняете себе серьезных увечий.
У меня сильный характер, и я долго боролась с опасными чарами рекламы. Но все-таки они сыграли в моей жизни очень печальную роль.
Дело было вот как.
Однажды утром проснулась я в каком-то страшном, тревожном настроении. Похоже было на то, словно я не исполнила чего-то нужного или позабыла о чем-то чрезвычайно важном.
Старалась вспомнить, — не могу.
Тревога не проходит, а все разрастается, окрашивает собою все разговоры, все книги, весь день.
Ничего не могу делать, ничего не слышу из того, что мне говорят. Вспоминаю мучительно и не могу вспомнить.
Срочная работа не выполнена, и к тревоге присоединяется тупое недовольство собою и какая-то безнадежность.
Хочется вылить это настроение в какую-нибудь реальную гадость, и я говорю прислуге:
— Мне кажется, Клаша, что вы что-то забыли. Это очень нехорошо. Вы видите, что мне некогда, и нарочно все забываете.
Я знаю, что нарочно забыть нельзя, и знаю, что она знает, что я это знаю. Кроме того, я лежу на диване и вожу пальцем по рисунку обоев; занятие не особенно необходимое, и слово «некогда» звучит при такой обстановке особенно скверно.
Но этого-то мне и надо. Мне от этого легче.
День идет скучный, рыхлый. Все неинтересно, все не нужно, все только мешает вспомнить.
В пять часов отчаяние выгоняет меня на улицу и заставляет купить туфли совсем не того цвета, который был нужен.
Вечером в театре. Так тяжело!
Пьеса кажется пошлой и ненужной. Актеры — дармоедами, которые не хотят работать.
Мечтается уйти, затвориться в пустыне и, отбросив все бренное, думать, думать, пока не вспомнится то великое, что забыто и мучит.
За ужином отчаяние борется с холодным ростбифом и одолевает его. Я есть не могу. Я встаю и говорю своим друзьям:
— Стыдно! Вы заглушаете себя этой пошлостью (жест в сторону ростбифа), чтобы не вспоминать о главном.
И я ушла.
Но день еще не окончен. Я села к столу и написала целый ряд скверных писем и велела тотчас же отослать их. Результаты этой корреспонденции я ощущаю еще и теперь и, вероятно, не изглажу их за всю жизнь!..
В постели я горько плакала.
За один день опустошалась вся моя жизнь. Друзья поняли, насколько нравственно я выше их, и никогда не простят мне этого. Все, с кем я сталкивалась в этот великий день, составили обо мне определенное непоколебимое мнение. А почта везет во все концы света мои скверные, то есть искренние и гордые письма.
Моя жизнь пуста, и я одинока. Но это все равно. Только бы вспомнить.
Ах! Только бы вспомнить то важное, необходимое, нужное, единственное мое!
И вот я уже засыпала, усталая и печальная, как вдруг словно золотая проволочка просверлила темную безнадежность моей мысли. Я вспомнила.
Я вспомнила то, что мучило меня, что я забыла, во имя чего пожертвовала всем, к чему тянулась и за чем готова была идти, как за путеводной звездой к новой прекрасной жизни.
Это было объявление, прочтенное мною во вчерашней газете.
Испуганная, подавленная, сидела я на постели и, глядя в ночную темноту, повторяла его от слова до слова. Я вспомнила все. И забуду ли когда-нибудь!
«Не забывайте никогда, что белье монополь — самое гигиеничное, потому что не требует стирки».
Вот!
......................................................................

Тэффи
Чёртик в баночке
Вербная сказка

Мне тогда было семь лет.

Все предметы были тогда большие-большие, дни длинные, а жизнь — бесконечная.

И радости этой жизни были внесомненные, цельные и яркие.

Была весна.

Горело солнце за окном, уходило рано и, уходя, обещало, краснея:

— Завтра останусь дольше.

Вот принесли освященные вербы.

Вербный праздник лучше зеленого. В нем радость весны обещанная, а там — свершившаяся.

Погладить твердый ласковый пушок и тихонько разломать. В нем зеленая почечка.

— Будет весна! Будет!

В Вербное воскресенье принесли мне с базара чертика в баночке.

Прижимать нужно было тонкую резиновую пленочку, и он танцевал.

Смешной чертик. Веселый. Сам синий, язык длинный, красный, а на голом животе зеленые пуговицы.

Ударило солнце в стекло, опрозрачнел чертик, засмеялся, заискрился, глазки выпучены.

И я смеюсь, и я кружусь, пою песенку, нарочно для черта сочиненную.

— День-день-дребедень!

Слова, может быть, и неудачные, но очень подходящие.

И солнцу нравятся. Оно тоже поет, звенит, с нами играет.

И все быстрее кружусь, и все быстрее нажимаю пальцем резинку. Скачет чертик, как бешеный, звякает боками о стеклянные стенки.

— День-день-дребедень!

Разорвалась тонкая пленочка, капает вода. Прилип черт боком, выпучил глаза.

Вытрясла черта на ладонь, рассматриваю.

Некрасивый!

Худой, а пузатый. Ножки тоненькие, кривенькие. Хвост крючком, словно к боку присох. А глаза выкатил злые, белые, удивленные.

— Ничего, — говорю, — ничего. Я вас устрою.

Нельзя было говорить “ты”, раз он так недоволен.

Положила ваты в спичечную коробочку. Устроила черта.

Прикрыла шелковой тряпочкой. Не держится тряпочка, ползет, с живота слезает.

А глаза злые, белые, удивляются, что я бестолкова.

Точно моя вина, что он пузатый.

Положила черта в свою постельку спать на подушечку. Сама пониже легла, всю ночь на кулаке проспала.

Утром смотрю, — такой же злой и на меня удивляется.

День был звонкий, солнечный. Все гулять пошли.

— Не могу, — сказала, — у меня голова болит.

И осталась с ним нянчиться.

Смотрю в окошко. Идут дети из церкви, что-то говорят, чему-то радуются, о чем-то заботятся.

Прыгает солнце с лужи на лужу, со стеклышка на стеклышко. Побежали его зайчики “поймаю — ловлю”! Прыг-скок. Смеются-играют.

Показала черту. Выпучил глаза, удивился, рассердился, ничего не понял, обиделся.

Хотела ему спеть про “день-дребедень”, да не посмела.

Стала ему декламировать Пушкина:

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит...

Стихотворение было серьезное, и я думала, что понравится. И читала я его умно и торжественно.

Кончила, и взглянуть на него страшно.

Взглянула: злится — того гляди глаза лопнут.

Неужели и это плохо? А уж лучшего я ничего не знаю.

Не спалось ночью. Чувствую, сердится он: как смею я тоже на постельке лежать. Может быть, тесно ему, — почем я знаю.

Слезла тихонько.

— Не сердитесь, черт, я буду в вашей спичечной коробочке спать.

Разыскала коробочку, легла на пол, коробочку под бок положила.— Не сердитесь, черт, мне так очень удобно.

Утром меня наказали, и горло у меня болело. Я сидела тихо, низала для него бисерное колечко и плакать боялась.

А он лежал на моей подушке, как раз посередине, чтобы мягче было, блестел носом на солнце и не одобрял моих поступков.

Я снизала для него колечко из самых ярких и красивых бисеринок, какие только могут быть на свете.

Сказала смущенно:

— Это для вас!

Но колечко вышло ни к чему. Лапы у черта были прилеплены прямо к бокам вплотную, и никакого кольца на них не напялишь.

— Я люблю вас, черт! — сказала я.

Но он смотрел с таким злобным удивлением.

Как я смела?!

И я сама испугалась, — как я смела! Может быть, он хотел спать или думал о чем-нибудь важном? Или, может быть, “люблю” можно говорить ему только после обеда?

Я не знала. Я ничего не знала и заплакала.

А вечером меня уложили в постель, дали лекарства и закрыли тепло, очень тепло, но по спине бегал холодок, и я знала, что, когда уйдут большие, я слезу с кровати, найду чертову баночку, влезу в нее и буду петь песенку про “день-дребедень” и кружиться всю жизнь, всю бесконечную жизнь буду кружиться.

Может быть, это ему понравится?
...................................................

Тэффи
БРОШЕЧКА

Супруги Шариковы поссорились из-за актрисы Крутомирской, которая была так глупа, что даже не умела отличать женского голоса от мужского, и однажды, позвонив к Шарикову по телефону, закричала прямо в ухо подошедшей на звонок супруге его:
— Дорогой Гамлет! Ваши ласки горят в моем организме бесконечным числом огней!
Шарикову в тот же вечер приготовили постель в кабинете, а утром жена прислала ему, вместе с кофе, записку:
«Ни в какие объяснения вступать не желаю. Все слишком ясно и слишком гнусно. Анастасия Шарикова».
Так как самому Шарикову, собственно говоря, тоже ни в какие объяснения вступать не хотелось, то он и не настаивал, а только старался несколько дней не показываться жене на глаза. Уходил рано на службу, обедал в ресторане, а вечера проводил с актрисой Крутомирской, часто интригуя ее загадочной фразой:
— Мы с вами, все равно, прокляты и можем искать спасения только друг в друге.
Крутомирская восклицала:
— Гамлет! В вас много искренности! Отчего вы не пошли на сцену?
Так протекло несколько дней, и вот однажды, утром, именно в пятницу десятого числа, одеваясь, Шариков увидал на полу, около дивана, на котором он спал, маленькую брошечку с красноватым камешком.
Шариков поднял брошечку, рассматривал и думал:
— У жены такой вещицы нет. Это я знаю наверное. Следовательно, я сам вытряхнул ее из своего платья. Нет ли там еще чего?
Он старательно вытряс сюртук, вывернул все карманы.
Откуда она взялась?
И вдруг он лукаво усмехнулся и подмигнул себе левым глазом.
Дело было ясное: брошечку сунула ему в карман сама Крутомирская, желая подшутить. Остроумные люди часто так шутят, — подсунут кому-нибудь свою вещь, а потом говорят: «А ну-ка, где мой портсигар или часы? А ну-ка, обыщем-ка Ивана Семеныча».
Найдут и хохочут. Это очень смешно.
Вечером Шариков вошел в уборную Крутомирской и, лукаво улыбаясь, подал ей брошечку, завернутую в бумагу.
— Позвольте вам преподнести, хе-хе!
— Ну к чему это! Зачем вы беспокоитесь! — деликатничала актриса, развертывая подарок. Но когда развернула и рассмотрела, вдруг бросила его на стол и надула губы:
— Я вас не понимаю! Это, очевидно, шутка! Подарите эту дрянь вашей горничной. Я не ношу серебряной дряни с фальшивым стеклом.
— С фальшивым стекло-ом? — удивился Шариков. — Да ведь это же ваша брошка! И разве бывает фальшивое стекло?
Крутомирская заплакала и одновременно затопала ногами — из двух ролей зараз.
— Я всегда знала, что я для вас ничтожество! Но я не позволю играть честью женщины!.. Берите эту гадость! Берите! Я не хочу до нее дотрагиваться: она, может быть, ядовитая!
Сколько ни убеждал ее Шариков в благородстве своих намерений, Крутомирская выгнала его вон.
Уходя, Шариков еще надеялся, что все это уладится, но услышал пущенное вдогонку: «Туда же! Нашелся Гамлет! Чинуш несчастный!»
Тут он потерял надежду.
На другой день надежда воскресла без всякой причины, сама собой, и он снова поехал к Крутомирской. Но та не приняла его. Он сам слышал, как сказали:
— Шариков? Не принимать!
И сказал это — что хуже всего — мужской голос.
На третий день Шариков пришел к обеду домой и сказал жене:
— Милая! Я знаю, что ты святая, а я подлец. Но нужно же понимать человеческую душу!
— Ладно! — сказала жена. — Я уж четыре раза понимала человеческую душу! Да-с! В сентябре понимала, когда с бонной снюхались, и у Поповых на даче понимала, и в прошлом году, когда Маруськино письмо нашли. Нечего, нечего! И из-за Анны Петровны тоже понимала. Ну, а теперь баста!
Шариков сложил руки, точно шел к причастию, и сказал кротко:
— Только на этот раз прости! Наточка! За прошлые раза не прошу! За прошлые не прощай. Бог с тобой! Я действительно был подлецом, но теперь клянусь тебе, что все кончено.
— Все кончено? А это что?
И, вынув из кармана загадочную брошечку, она поднесла ее к самому носу Шарикова. И, с достоинством повернувшись, прибавила:
— Я попросила бы вас не приносить, по крайней мере, домой вещественных доказательств вашей невиновности, — ха-ха!.. Я нашла это в вашем сюртуке. Возьмите эту дрянь, она жжет мне руки!
Шариков покорно спрятал брошечку в жилетный карман и целую ночь думал о ней. А утром решительными шагами пошел к жене.
— Я все понимаю, — сказал он. — Вы хотите развода. Я согласен.
— Я тоже согласна! — неожиданно обрадовалась жена.
Шариков удивился:
— Вы любите другого?
— Может быть.
Шариков засопел носом.
— Он на вас никогда не женится.
— Нет, женится!
— Хотел бы я видеть… Ха-ха!
— Во всяком случае, вас это не касается.
Шариков вспылил:
— По-озвольте! Муж моей жены меня не касается. Нет, каково? А?
Помолчали.
— Во всяком случае, я согласен. Но перед тем как мы расстанемся окончательно, мне хотелось бы выяснить один вопрос. Скажите, кто у вас был в пятницу вечером?
Шарикова чуть-чуть покраснела и ответила неестественно честным тоном:
— Очень просто: заходил Чибисов на одну минутку. Только спросил, где ты, и сейчас же ушел. Даже не раздевался ничуть.
— А не в кабинете ли на диване сидел Чибисов? — медленно проскандировал Шариков, проницательно щуря глаза.
— А что?
— Тогда все ясно. Брошка, которую вы мне тыкали в нос, принадлежит Чибисову. Он ее здесь потерял.
— Что за вздор! Он брошек не носит! Он мужчина!
— На себе не носит, а кому-нибудь носит и дарит. Какой-нибудь актрисе, которая никогда и Гамлета-то в глаза не видала. Ха-ха! Он ей брошки носит, а она его чинушом ругает. Дело очень известное! Ха-ха! Можете передать ему это сокровище.
Он швырнув брошку на стол и вышел.
Шарикова долго плакала. От одиннадцати до без четверти два. Затем запаковала брошечку в коробку из-под духов и написала письмо.
«Объяснений никаких не желаю. Все слишком ясно и слишком гнусно. Взглянув на посылаемый вам предмет, вы поймете, что мне все известно.
Я с горечью вспоминаю слова поэта:
Так вот где таилась погибель моя:
Мне смертию кость угрожала.
В данном случае кость — это вы. Хотя, конечно, ни о какой смерти не может быть и речи. Я испытываю стыд за свою ошибку, но смерти я не испытываю. Прощайте. Кланяйтесь от меня той, которая едет на „Гамлета“, зашпиливаясь брошкой в полтинник.
Вы поняли намек?
Забудь, если можешь!
А.»
Ответ на письмо пришел в тот же вечер. Шарикова читала его круглыми от бешенства глазами.
«Милостивая государыня! Ваше истерическое послание я прочел и пользуюсь случаем, чтобы откланяться. Вы облегчили мне тяжелую развязку. Присланную вами, очевидно, чтобы оскорбить меня, штуку я отдал швейцарихе. Sic transit Catilina1. Евгений Чибисов».
Шарикова горько усмехнулась и спросила сама себя, указывая на письмо:
— И это они называют любовью?
Хотя никто этого письма любовью не называл.
Потом позвала горничную:
— Где барин?
Горничная была чем-то расстроена и даже заплакана.
— Уехадчи! — отвечала она. — Уложили чемодан и дворнику велели отметить.
— А-а! Хорошо! Пусть! А ты чего плачешь?
Горничная сморщилась, закрыла рот рукой и запричитала. Сначала слышно было только «вяу-вяу», потом и слова:
— …Из-за дряни, прости Господи, из-за полтинниной человека истребил… ил…
— Кто?
— Да жених мой — Митька, приказчик. Он, барыня-голубушка, подарил мне брошечку, а она и пропади. Уж я искала, искала, с ног сбилась, да, видно, лихой человек скрал. А Митрий кричит: «Растеряха ты! Я думал, у тебя капитал скоплен, а разве у растерях капитал бывает». На деньги мои зарился… вяу-вяу!
— Какую брошечку? — похолодев, спросила Шарикова.
— Обнаковенную, с красненьким, быдто с леденцом, чтоб ей лопнуть!
— Что же это?
Шарикова так долго стояла, выпучив глаза на горничную, что та даже испугалась и притихла.
Шарикова думала:
«Так хорошо жили, все было шито-крыто, и жизнь была полна. И вот свалилась нам на голову эта окаянная брошка и точно ключом все открыла. Теперь ни мужа, ни Чибисова. И Феньку жених бросил. И зачем это все? Как все это опять закрыть? Как быть?»
И так как совершенно не знала, как быть, то топнула ногой и крикнула на горничную:
— Пошла вон, дура!
А впрочем, больше ведь ничего не оставалось!
.....................................................................

Бедный Азра*

Каждый день чрез мост Аничков,
Поперек реки Фонтанки,
Шагом медленным проходит
Дева, служащая в банке.

Каждый день на том же месте,
На углу, у лавки книжной,
Чей-то взор она встречает -
Взор горящий и недвижный.

Деве томно, деве странно,
Деве сладостно сугубо:
Снится ей его фигура
И гороховая шуба**.

А весной, когда пробилась
В скверах зелень первой травки,
Дева вдруг остановилась
На углу, у книжной лавки.

«Кто ты? - молвила, - откройся!
Хочешь - я запламенею
И мы вместе по закону
Предадимся Гименею?»

Отвечал он: «Недосуг мне.
Я агент. Служу в охранке
И поставлен от начальства,
Чтоб дежурить на Фонтанке».

А еще посмотрела бы я на русского мужика,
Хитрого ярославского, тверского кулака,
Чтоб чесал он особой ухваткой,
Как чешут только русские мужики, -
Большим пальцем левой руки
Под правой лопаткой.
Чтоб шел он с корзинкой в Охотный ряд,
Глаза лукаво косят,
Мохрится бороденка:
- Барин! Купи куренка!
- Ну и куренок! Старый петух.
- Старый. Да ен, може,
На два года тебя моложе!

Перед картой России

В чужой стране, в чужом старом доме
На стене повешен ее портрет,
Ее, умершей, как нищенка на соломе,
В муках, которым имени нет.

Но здесь на портрете она вся, как прежде,
Она богата, она молода,
Она в своей пышной зеленой одежде,
В какой рисовали ее всегда.

На лик твой смотрю я, как на икону…
«Да святится имя твое, убиенная Русь!»
Одежду твою рукой тихо трону
И этой рукою перекрещусь.

* Азра - образ мученика любви в книге Стендаля "О любви" и в стихотворении Генриха Гейне "Азр".
** На Гороховой улице в Петербурге находилось полицейское управление, и его агентов называли "гороховым пальто".

Спасибо Марише Рощиной

Тэффи Надежда Александровна (настоящая фамилия - Лохвицкая, по мужу - Бучинская), годы жизни: 1872-1952, известная русская писательница. Родилась 6 мая 1872 года в Санкт-Петербурге. Отец - известный издатель журнала "Судебный вестник", профессор криминалистики А. В. Лохвицкий. Сестра писательницы - знаменитая поэтесса Мирра (Мария) Лохвицкая, прозванная "русской Сафо". Тэффии получала свое образование в гимназии на Литейном проспекте.

Ее первым мужем был Владислав Бучинский, их первая дочь родилась в 1892 году. После ее рождения семья переехала жить в имение под Могилевом. В 1900 году у них родились дочь Елена и сын Янек. Спустя некоторое время Тэффи разошлась с мужем и уехала в Санкт-Петербург. С тех пор началась ее литературная деятельность. Первые публикации отнесены к 1901 году и печатались под ее девичьей фамилией.

Впервые подписалась псевдонимом Тэффи в 1907 году. Появление данного псевдонима до сих пор остается неизвестным. Сама писательница связывала его происхождение с домашним прозвищем слуги Сепана-Стеффи. Ее произведения имели небывалую популярность во времена дореволюционной России, чем даже обусловили появление конфет и духов под названием "Тэффии". С 1908 по 1918 годы писательница являлась постоянным автором таких журналов как "Сатирикон" и "Новый Сатирикон". А в 1910 году в издательстве "Шиповник" были изданы дебютная книга и сборник рассказов. Затем были изданы еще несколько сборников. Тэффи обладала репутацией проницательного, доброго и ироничного писателя.

Отношение к своим персонажам всегда было необычайно мягким, добросердечным и снисходительным. Миниатюра - повествование о небольшом комическом происшествии - всегда являлась любимым жанром автора. В период революционных настроений Тэффи сотрудничала с большевистской газетой "Новая жизнь". Данный этап ее литературной деятельности не оставил значимого отпечатка в ее творческой жизни. Так же не увенчались успехом ее попытки в написании социальных фельетонов на злободневные темы в газету "Русское слово" в 1910 году.

В конце 1918 году уехала в Киев с известным писателем-сатириком А. Аверченко для публичных выступлений. Данный отъезд вылился полуторагодичные мытарства по Югу России (Новороссийск, Одесса, Екатеринодар). В конечном итоге Тэффи добралась до Парижа через город Константинополь. Позже, в 1931 году, писательница в своей автобиографии-мемуарах воссоздала маршрут своих путешествий тех лет и не скрывала надежду и чаяния на скорейшее возвращение на Родину, в Петербург. После эмиграции во Францию в творчестве Тэффи ощутимо усиливаются печальные и в каких-то моментах даже трагические нотки. Все мысли ее только о России, и о том поколении людей, которые вынуждены жить во времена революции. Истинными ценностями в это время для Тэффи остаются детская неискушенность и приверженность к нравственной правде. Именно в этом писательница находит свое спасение во времена утраты идеалов, которые раньше казались безусловными. Эта тема начинает преобладать в большинстве ее рассказов. Одно из важнейших мест в ее творчестве стала занимать тема любви, в том числе и любви христианской, которая, несмотря ни на что, выдерживает тяжелейшие испытания, которые были ей предназначены в 20 веке.

На заре своей творческой карьеры Тэффи совсем отказалась от сатирического и саркастического тона в своих произведениях, на котором основывалось ее раннее творчество. Любовь, смирение и просветленность - вот основные интонации ее последних работ. Во времена оккупации и Второй мировой войны Тэффинаходилась в Париже, так и не покинув его. Иногда она выступала с чтением своих рассказов для русских эмигрантов, которых становилось все меньше и меньше от года к году. После войны основным видом деятельности Тэффи были мемуарные очерки о своих современниках.

В литературном и окололитературном мире имя Тэффи - не пустой звук. Все, кто любит читать и знаком с произведениями русских писателей, знают и рассказы Тэффи - этой прекрасной писательницы с острым юмором и добрым сердцем. Какова ее биография, какую жизнь прожил этот талантливый человек?

Детство Тэффи

О том, что в семье Лохвицких, проживающих в Петербурге, произошло пополнение, родственники и друзья узнали в 1872 году - тогда же, собственно, и случилось сие счастливое событие. Однако вот с точной датой нынче выходит заминка - достоверно назвать ее невозможно. По разным данным, это может быть и апрель, и май. Как бы то ни было, но весной 1872 года у Александра и Варвары Лохвицких появилась малышка - девочку назвали Наденькой. Это был уже далеко не первый ребенок пары - после старшего сына Николая (в дальнейшем он станет ближайшим соратником Колчака) и средних дочерей Варвары и Марии (Маша позднее предпочтет, чтобы ее называли Миррой - под таким именем и прославится в качестве поэтессы).

О детстве Надюши известно не так много. Хотя кое-что почерпнуть все же можно - например, из ее же собственных рассказов, где в качестве главного персонажа выступает девочка - ну такая шебутная, вылитая Надя в детстве. Автобиографические черты, несомненно, присутствуют во многих произведениях писательницы. Постреленок - так называют таких детей, к которым можно было отнести и маленькую Наденьку.

Отец Нади был известным юристом, автором многих научных трудов, профессором издателем собственного журнала. Девичья фамилия матери была Гойер, она принадлежала к роду обрусевших французов и прекрасно разбиралась в литературе. В семье Лохвицких вообще все очень любили читать, и в том числе Надя отнюдь не была исключением. Любимым писателем девочки на протяжении долгих лет оставался Лев Толстой, и широко известен очень светлый рассказ Тэффи - воспоминание уже взрослой Надежды - о том, как она ездила в усадьбу к великому писателю.

Юные годы. Сестра

С сестрой Марией (известной позже как Мирра Лохвицкая, поэтесса) Наденька всегда была дружна. Между ними была разница в три года (Маша старше), однако это не мешало существовать хорошим отношениям двух сестер. Именно потому в юности обе девочки, любившие литературу, имевшие склонности к сочинительству и мечтавшие занять свое место на литературном Олимпе, договорились: конкуренции между ними быть не должно, это раз, а два - с этой целью начинать свой творческий путь нужно не одновременно, а по очереди. И первая очередь - Машина, так справедливее, ведь она старше. Забегая вперед, нужно сказать, что план сестер, в общем-то, удался, но не совсем так, как они себе придумали...

Замужество

По первоначальному замыслу сестренок, первой на пьедестал литературного почета должна была вступить Маша, погреться в лучах славы, а затем уступить место Наде, завершив карьеру. Однако они не предполагали, что стихи начинающей поэтессы Мирры Лохвицкой (Маша решила, что для творческого человека имя Мирра подходит больше) так отзовутся в сердцах читателей. Мария приобрела мгновенную и ошеломительную популярность. Первый сборник ее стихов разлетелся со скоростью света, а сама она в конце девятнадцатого столетия была, бесспорно, одним из самых читаемых авторов.

А что же Надя? При таком успехе сестры ни о каком завершении ею карьеры не могло идти и речи. Но если бы Надя попробовала "пробиться", весьма вероятно, что тень популярной старшей сестры закрыла бы ее. Надежда прекрасно это понимала, а потому заявлять о себе не спешила. Зато поспешила замуж: едва-едва окончив женскую гимназию, в 1890 году выскочила за поляка Владислава Бучинского, юриста по профессии. Он работал судьей, но женившись на Наде, оставил службу, и семья уехала в его имение под Могилевом (Белоруссия ныне). Наденьке исполнилось на тот момент всего восемнадцать лет.

Однако нельзя сказать, что семейная жизнь пары была удачной и счастливой. Чем был этот брак - любовью или расчетом, холодным решением устроить семейную жизнь в то время, пока сестра устраивает свою - литературную, для того, чтобы позже иметь возможность посвятить всю себя карьере?.. На этот вопрос нет ответа. Как бы то ни было, к тому моменту, когда в семье Надежды Лохвицкой уже было трое детей (дочери Валерия и Елена и сын Янек), брак ее с Владиславом трещал по швам. К началу нового тысячелетия супруги разошлись. В 1900 году двадцативосьмилетняя Надежда вновь появилась в Петербурге с твердым намерением обосноваться в литературных кругах.

Первые публикации

Первая вещь, опубликованная Надеждой еще под своей родной фамилией (она вернула ее назад после расставания с Владиславом), небольшие стихи, вызвала волну критических замечаний, с одной стороны, и осталась незамеченной читателями - с другой. Может быть, эти стихи отнесли на счет Мирры, публиковавшейся под той же самой фамилией, но в любом случае фурора они не произвели. Что же касается критики, то, например, будущий коллега Надежды по перу Валерий Брюсов крайне ругал их, считая, что в них слишком много мишуры, пустого, поддельного. Впрочем, стихотворения стали лишь первым опытом писательницы, прославилась она далеко не благодаря поэзии, а благодаря прозе: рассказы Тэффи принесли ей заслуженную славу.

Появление псевдонима

После первого опыта со стихотворениями Надя поняла: для одного Петербурга двух писательниц Лохвицких многовато. Нужно было другое имя. После усердных поисков оно было найдено: Тэффи. Но почему Тэффи? Откуда взялся псевдоним Надежды Лохвицкой?

На этот счет существует множество версий. Самая распространенная гласит, что Лохвицкая позаимствовала это имя у Киплинга (у него есть такой девчачий персонаж). Другие считают, что это - из Эдит Несбит, только немного модифицированно (у нее есть героиня по имени Эффи). Сама же Надежда Александровна Лохвицкая в собственном же рассказе "Псевдоним" рассказала следующую историю: ей хотелось найти псевдоним не мужской и не женский, что-то среднее. Пришло в голову позаимствовать имя какого-нибудь "дурака", потому что дураки всегда счастливые. Единственным знакомым дураком был прислужник родителей Степан, которого в доме звали Стэффи. Так и возникло имя, благодаря которому Надежде удалось закрепиться на литературном Олимпе. Насколько эта версия правдива, достоверно сказать нельзя: писательница, чьей стезей стали юмористические и сатирические рассказы, любила и пошутить, и позапутывать окружающих, так что истинный секрет своего псевдонима Тэффи унесла с собой в могилу.

Становление

Со стихами на время было покончено (но не навсегда - писательница вернулась к ним в 1910 году, издав сборник стихотворений, опять, впрочем, неудачный). Первые же сатирические опыты, подсказавшие Надежде, что она движется в правильном направлении и давшие впоследствии жизнь рассказам Тэффи, появились в 1904 году. Тогда Лохвицкая стала сотрудничать с газетой "Биржевые ведомости", в которой выпускала фельетоны, бичевавшие пороки разных представителей "верхушки власти". Именно тогда о Тэффи - эти фельетоны были подписаны уже псевдонимом - впервые заговорили. А через три года писательница опубликовала небольшую одноактную пьеску под заголовком "Женский вопрос" (некоторые считают, что псевдоним Надежды возник впервые именно с этой работой), которая позднее даже была поставлена в Малом театре Санкт-Петербурга.

Поклонники юморесок и рассказов Тэффи, несмотря на то что высмеивалась в них зачастую и власть, находились и среди этих самых властей. Сначала над ними хохотал Николай Второй, затем они приводили в восторг Ленина и Луначарского. В те годы Тэффи было можно много где почитать: она сотрудничала с разными представителями периодической печати. Печатались произведения Тэффи в журнале "Сатирикон", в газете "Биржевые ведомости" (о чем уже было упомянуто ранее), в журнале "Новый Сатирикон", в газете "Новая жизнь", которую выпускали большевики, и так далее. Но подлинная слава у Тэффи еще была впереди...

Проснулась знаменитой

Именно так говорят, когда происходит событие, в одночасье сделавшее человека "звездой", мегапопулярной и узнаваемой личностью. Подобное произошло и с Тэффи - после выхода в свет ее первого сборника юмористических рассказов с аналогичным названием. Второй сборник, вышедший вскорости после первого, не только повторил его успех, но и превзошел его. Тэффи, как когда-то ее старшая сестра, стала одним из самых любимых, читаемых и успешных авторов в стране.

До 1917 года у Надежды вышло еще девять книг - по одной, а то и по две в год (первый сборник рассказов появился в 1910 году одновременно с упомянутым уже ранее сборником стихотворений). Все приносили ей успех. Рассказы Тэффи по-прежнему были востребованы широкой публикой.

Эмиграция

Наступил 1917 год, год революции, год коренного перелома в жизнях людей. Многие литераторы, не принявшие столь кардинальных перемен, уехали из страны. А что же Тэффи? А Тэффи сначала была в восторге - а потом в ужасе. Последствия октября оставили в ее душе тяжкий след, что отразилось и на творчестве писательницы. Она пишет новые фельетоны, адресуя их Ленину сотоварищи, она не скрывает своей боли за родную страну. Все это она публикует, на свой страх и риск (она действительно рисковала - как свободой, так и жизнью), в журнале "Новый Сатирикон". Но осенью 1918 года его закрывают, и тогда Тэффи понимает: настала пора уезжать.

Сначала Надежда переехала в Киев, затем, через какое-то время, в Одессу, еще в несколько городов - и, наконец, добралась до Парижа. Там и осела. Она вообще не собиралась изначально покидать родину, а будучи вынужденной сделать это, не оставляла надежды на скорое возвращение. Не случилось - до конца жизни Тэффи так и прожила в Париже.

В эмиграции творчество Тэффи не угасло, напротив, расцвело с новой силой. Ее книги выходили с завидной регулярностью как в Париже, так и в Берлине, ее узнавали, о ней говорили. В общем, все бы хорошо - да только не дома... А "дома" о Тэффи забыли на много лет - вплоть до середины шестидесятых годов, когда публиковать произведения писательницы наконец вновь разрешили.

Экранизация произведений Теффи

Уже после смерти писательницы в Союзе было экранизировано несколько ее рассказов. Это произошло в 1967-1980 годах. Рассказы, по которым были сняты теленовеллы, называются "Маляр", "Счастливая любовь" и "Проворство рук".

Немного о любви

После своего первого не слишком удачного брака (если не считать рождения детей) личная жизнь Надежды Лохвицкой долгое время не налаживалась. Лишь уехав в Париж, она встретила там "своего" мужчину - Павла Тикстона, тоже эмигранта из России. С ним в счастливом, хоть и в гражданском, браке Тэффи прожила приблизительно десять лет - до самой его смерти.

Последние годы жизни

Под конец жизни, пережив и оккупацию во время Второй мировой войны, и голод, и нужду, и разлуку с детьми, Надежда Александровна немного растеряла свой юмористический взгляд на жизнь. Рассказы Тэффи, вышедшие в ее последней книге (в 1951 году в Нью-Йорке), пронизаны грустью, лиричностью и больше автобиографичны. Кроме того, финальные годы жизни писательница работала над своими воспоминаниями.

Тэффи не стало в 1952 году. Она похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в Париже. Рядом с ней - могила ее коллеги и собрата по эмиграции Ивана Бунина. На кладбище Сент-Женевьев-де-Буа можно прийти в любое время и почтить память и Тэффи, и многих других некогда известных талантливых личностей.

  1. Старшая сестра Надежды, Мария, упокоилась довольно молодой - в тридцать пять лет. У нее было больное сердце.
  2. Во время Первой мировой войны Тэффи трудилась сестрой милосердия.
  3. Тэффи всегда скрывала свой истинный возраст, убавляя себе с десяток лет. Кроме того, она тщательно следила за собой, дабы соответствовать заявленным годам.
  4. Всю жизнь она очень любила кошек.
  5. В быту была очень рассеянным человеком.

Такова жизнь и судьба Надежды Лохвицкой - Тэффи.

Надежда Александровна ЛОХВИЦКАЯ,

в замужестве - БУЧИНСКАЯ

9(21).V.1872, Петербург, по другим данным - в имении в Волынской губернии - 6.X.1952, Париж

Знаменитые сестры Лохвицкие: старшая Мирра писала стихи и удостоилась титула «Русская Сафо», младшая, Надежда, сочиняла юморески и фельетоны и стала самой популярной в России «юмористкой». Чтобы отличаться от сестры, взяла себе псевдоним из Киплинга - Тэффи.

Сама Тэффи так объясняла принятие псевдонима: «…Почему русская женщина подписывает свои произведения каким-то англизированным словом? Уж если захотела взять псевдоним, так можно было выбрать что-нибудь более звонкое или, по крайней мере, с налетом идейности, как Максим Горький, Демьян Бедный, Скиталец. Это все намеки на некие поэтические страдания и располагает к себе читателя… Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни се. Но - что?..»

Она выбрала Тэффи. Короткое, звонкое слово, а когда вошла в моду, появились в честь сочинительницы и духи «Тэффи», с неповторимым оригинальным запахом. Тэффи начала публиковаться в газетах «Биржевые ведомости» и «Русь», а затем стала постоянным автором «Сатирикона» и «Нового Сатирикона». В 1910 году вышли стихотворный сборник Тэффи «Семь огней» и два тома «Юмористических рассказов».

Как отмечает Ирина Одоевцева, слава Тэффи в дореволюционной России была огромна. Ее читали, ею восхищались. Когда при составлении юбилейного сборника, посвященного 300-летию царствования дома Романовых, почтительно осведомились у царя, кого из современных русских писателей он желал бы видеть помещенными в нем, Николай II решительно сказал:

Тэффи! Только ее. Никого, кроме нее, не надо. Одну Тэффи!

И с явным неудовольствием после долгих уговоров царь согласился, чтобы в юбилейном сборнике появились имена и портреты других поэтов и писателей во главе с Гиппиус и Мережковским.

Чем брала читателей Тэффи? Удивительным сочетанием смешного и печального, сопряжением анекдота и трагедии, точностью бытовых деталей («едва ли самый наблюдательный из наших писателей» - так оценил Тэффи Георгий Адамович), изящным подтруниванием над мещанскими нравами и вкусами. И еще тем, что владела, по выражению Михаила Зощенко, «тайной смеющихся слов». И, конечно, прекрасным русским языком. Так, Александр Куприн отмечал присущие ей «безукоризненность русского языка, непринужденность и разнообразие речевых оборотов речи».

Два примера:

«Тема была самая оригинальная: одна молодая девушка влюбилась в одного молодого человека и вышла за него замуж. Называлась эта штука „Иероглифы Сфинкса“» (рассказ Тэффи «Талант»).

«…Потом сели обедать. Ели серьезно и долго. Говорили о какой-то курице, которую где-то ели с какими-то грибами. Иван Петрович злился. Изредка пытался заводить разговор о театре, литературе, городских новостях. Ему отвечали вскользь и снова возвращались к знакомой курице…» («Отпуск»).

Писала Тэффи и стихи. Как определял их Николай Гумилев, «подлинные, изящно-простые сказки средневековья». Вот «Черный карлик»:

Ваш черный карлик целовал вам ножки,

Он с вами был так ласков и так мил,

Все ваши кольца, ваши серьги, брошки -

Он собирал и в сундучке хранил.

Но в страшный день печали и тревоги

Ваш карлик вдруг поднялся и подрос -

Теперь ему б вы целовали ноги,

А он - ушел… и сундучок унес…

Салонно? Жеманно? Да. Но Тэффи писала и на злобу дня; так, в октябре 1905 года она пригвоздила генерала Трепова за его хрестоматийный приказ «Патронов не жалеть» в стихотворении «Патроны и патрон», где в конце говорилось:

Трепов! Не по доброй воле ли

С места вам пришлось слететь?

Сами вы учить изволили,

Чтоб патронов не жалеть!

И все же главное в творчестве Тэффи не стихи, а ее проза, точнее, ее юмористика. До революции издавались ее многочисленные сборники: «Карусель», «Дым без огня», «Миниатюры и монологи», «Житье-бытье» и другие. Плодотворной оставалась Тэффи и в эмиграции, достаточно назвать такие книги, как «Восток» (Шанхай, 1920), «Тихая заводь» (Париж, 1921), «Черный ирис» (Стокгольм, 1921), «Книга Июнь» (Белград, 1931), «О нежности» (Париж, 1938), «Все о любви» (Париж, 1946). Особняком стоят «Воспоминания» (1931) о тех, кого знала писательница в пору сверкания Серебряного века. И еще книга «Ведьма» (Париж, 1936) о древних славянских богах, - книгу эту высоко оценили Бунин, Куприн и Мережковский.

Эмиграция не сломала Тэффи, но избежать острой ностальгии по родине ей не удалось. В 1920 году Тэффи покинула Россию. В одном из последних эссе, написанном в Одессе, она писала: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата… перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать». Тэффи и «побежала» - через Константинополь в Париж. На корабле, поглядывая на беспокойные волны Черного моря, Тэффи написала стихотворение, которое потом Александр Вертинский включил в свой репертуар:

К мысу радости, к скалам печали ли,

К островам ли сиреневых птиц,

Все равно, где бы мы ни причалили,

Не поднять нам усталых ресниц…

Изведав горечь эмигрантской жизни, Тэффи сделала скорбное признание: «Боялись смерти большевистской - и умерли смертью здесь… Вянет душа, обращенная на восток. Думаем только о том, что теперь ТАМ. Интересуемся только тем, что приходит оттуда».

Не все было гладко в личной жизни. В молодые годы Тэффи вышла замуж за юриста Владислава Бучинского. После рождения второй дочери Елены разошлась с ним в 1900 году, то есть в 28 лет. А дальше одна? Вот что по этому поводу писала Ирина Одоевцева в воспоминаниях «На берегах Сены»:

«Женские успехи доставляли Тэффи не меньше, а возможно, и больше удовольствия, чем литературные. Она была чрезвычайно внимательна и снисходительна к своим поклонникам.

Надежда Александровна, ну как вы можете часами выслушивать глупейшие комплименты Н.Н.? Ведь он идиот! - возмущались ее друзья.

Во-первых, он не идиот, раз влюблен в меня, - резонно объясняла она. - А во-вторых, мне гораздо приятнее влюбленный в меня идиот, чем самый разумный умник, безразличный ко мне или влюбленный в другую дуру».

В этом ответе - вся Тэффи. В Париже судьба свела ее с П. Тиксоном, с которым они прожили вместе до самой его кончины. Однако брак свой не регистрировали. Последний мужчина Тэффи был тяжело болен, и писательница нежно за ним ухаживала и продолжала писать свои веселые рассказы. Публика любила смеющуюся Тэффи. За ее смех она платила деньги. Тэффи это прекрасно понимала и не меняла своей тональности.

Галина Шаховская в своих мемуарах вспоминает: «Тэффи, в сущности, была единственной „дамой“ литературного Парижа - не „литературной дамой“, а очаровательной, хорошо воспитанной и „столичной“ дамой. Может быть, несколько суховатая и чрезвычайно умная, Тэффи, мне кажется, не интересовалась политикой или мировыми вопросами. Интересовали ее человеческие типы, дети и животные, но трагическую участь всего живущего она не только понимала, но и чувствовала ее на своем собственном, прежде всего, опыте.

Сатирики и юмористы (за исключением Мятлева) почти все ипохондрики, от Гоголя до Дон-Аминадо и Зощенко. Как все они, Тэффи смеялась „горьким смехом“, без злобы, но с предельной зоркостью отмечая, и для наглядности их увеличивая, нелепости быта и людские слабости.

Когда я ее знала, ее здоровье уже требовало болеутоляющих средств, а иногда и возбуждающих, и мне приходилось ее видеть то блестящей и остроумной, то совершенно потухшей, превозмогающей себя и жизнь. И вдруг, оттого что кто-то находился рядом с ней, таившаяся в ней искра вспыхивала снова, и фейерверком рассыпались меткие замечания, остроумные рассказы, живые воспоминания.

Очень любила Н.А. балы и выходы, следила за своей внешностью, одевалась, как могла, элегантно, я никогда не видела ее непричесанной и неподтянутой…»

А вот что вспоминала Ирина Одоевцева: «…И тогда, и после войны Тэффи была очень бедна. Последние годы долго и тяжело болела, но даже перед смертью не теряла своего удивительного дара - чувства юмора. Обращалась к своим знакомым за денежной помощью так: „Прощу в последний раз. Обещаю, что долго не задержусь на этой земле. А вы уж, пожалуйста, дайте мне сейчас те деньги, которые все равно потратите на цветы, когда придете ко мне на похороны“».

Незадолго до кончины Надежда Александровна Тэффи, оглядываясь на свой жизненный путь, отмечала: «Принадлежу я к чеховской школе, а своим идеалом считаю Мопассана. Люблю я Петербург, любила очень Гумилева, хороший был и поэт, и человек. Лучший период моего творчества был все же в России».

Тэффи успела отметить свой 80-летний юбилей и навсегда покинула, как она выражалась, «остров» своих «воспоминаний». О смерти, как о Хароне, она написала заранее:

Он ночью приплывет на черных парусах,

Серебряный корабль с пурпурною каймою!

Но люди не поймут, что он приплыл за мною,

И скажут: «Вот луна играет на волнах»…

Как черный серафим три парные крыла,

Он вскинет паруса над звездной тишиною!

Но люди не поймут, что он уплыл со мною

И скажут: «Вот она сегодня умерла».

Итак, серебряный корабль увез в серебряную даль одну из ярких представительниц Серебряного века - Надежду Тэффи…


| |

← Вернуться

×
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:
Я уже подписан на сообщество «tvmoon.ru»