Из записок князя д. нехлюдова. люцерн. Из записок князя д нехлюдова, люцерн Люцерн краткое содержание

Подписаться
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:

В 1857 году Л. Н.Толстой совершил заграничное путешествие. Он побывал во Франции, Италии, Швейцарии и Германии. проявил живейший интерес к жизни западноевропейских стран и близко познакомился с их культурой и социальным строем. Многое из того, что он увидел здесь, поразило и огорчило его, вызвало в нем чувство протеста. Так, в курортном швейцарском городке Люцерне он был свидетелем бездушного отношения богатых иностранных туристов к нищему странствующему певцу. За один день Толстой написал рассказ «Люцерн», в котором излил все свое негодование против буржуазной цивилизации, увидев в ней «тщеславие, честолюбие и корысть».

Почему же столь «обычный» в буржуазном обществе случай так взволновал писателя? Дело тут в том, что, приехав в Европу из крепостной России, Толстой мечтал насладиться здесь «социальной свободой». В первые дни пребывания в Париже Толстой писал, что «это чувство социальной свободы... составляет главную прелесть здешней жизни». Но прошло немного времени, и от радостных надежд и ожиданий, с которыми Толстой приехал на Запад, не осталось и следа.

На: одной из парижских площадей Толстой увидел, как казнили (гильотинировали) человека. Казнь происходила в присутствии огромной толпы, для которой она была лишь ярким, возбуждающим нервы зрелищем. Посетив знаменитую парижскую биржу, где совершались финансовые сделки, Толстой сделал в дневнике краткую, но исчерпывающую запись: «Биржа - ужас!» Побывав у гробницы Наполеона, он записал в дневнике: «Обоготворение злодея ужасно».

Гильотина, биржа и культ Наполеона-завоевателя - вот что несла с собой «свободная» буржуазная цивилизация. К этому добавились картины городской нищеты и обнищания сельского населения. Приехав в Швейцарию и восхищаясь красотой и богатством ее природы, Толстой с грустью написал в «Путевых записках» об ужасающей бедности, в которой доживали свою жизнь старые рабочие, потерявшие силы и здоровье. И это в стране, где, как писал Толстой, «цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степени».

Вот откуда те гнев и горечь, которыми пропитана каждая строчка в рассказе «Люцерн». Не желая сдерживать себя, писатель восклицает: «Паршивая ваша республика!» - обращаясь к людям, для которых «лучшее благо мира - деньги».

Толстой приводит в «Люцерне» речь «маленького человечка» - нищего певца, направленную против «новых законов республики». «Что же это такое? - говорит певец. - Богатым жить можно, как хотят, a un bauvre tiaple, как я, уж и жить не можем. Что же это за законы республики? Коли так, то мы не хотим республики...» Мы - это тысячи таких же обездоленных и гонимых бедняков, как и он, лишенных возможности жить по-человечески.

Излив свой гнев и негодование против буржуазных «порядков», Толстой в конце рассказа говорит о «Вечном духе», о Боге, как о единственной надежде для всех угнетенных и обездоленных людей. И этим он, несомненно, ослабляет впечатление, которое производит на читателей его произведение.

Сила рассказа «Люцерн» не в обращении к Богу, а в страстном заступничестве за бедных, угнетенных и гонимых людей, в резкой критике равнодушия и Жестокости богачей-аристократов, установивших бесчеловечные «порядки».

Вчера вечером я приехал в Люцерн и остановился в лучшей здешней гостинице, Швейцергофе.

«Люцерн, старинный кантональный город, лежащий на берегу озера четырех кантонов, – говорит Murray, – одно из самых романтических местоположений Швейцарии; в нем скрещиваются три главные дороги; и только на час езды на пароходе находится гора Риги, с которой открывается один из самых великолепных видов в мире».

Справедливо или нет, другие гиды говорят то же, и потому путешественников всех наций, и в особенности англичан, в Люцерне – бездна.

Великолепный пятиэтажный дом Швейцергофа построен недавно на набережной, над самым озером, на том самом месте, где в старину был деревянный, крытый, извилистый мост, с часовнями на углах и образами на стропилах. Теперь благодаря огромному наезду англичан, их потребностям, их вкусу и их деньгам старый мост сломали и на его месте сделали цокольную, прямую, как палка, набережную; на набережной построили прямые четвероугольные пятиэтажные дома; а перед домами в два ряда посадили липки, поставили подпорки, а между липками, как водится, зеленые лавочки. Это – гулянье; и тут взад и вперед ходят англичанки в швейцарских соломенных шляпах и англичане в прочных и удобных одеждах и радуются своему произведению. Может быть, что эти набережные, и дома, и липки, и англичане очень хорошо где-нибудь, – но только не здесь, среди этой странно величавой и вместе с тем невыразимо гармонической и мягкой природы.

Когда я вошел наверх в свою комнату и отворил окно на озеро, красота этой воды, этих гор и этого неба в первое мгновение буквально ослепила и потрясла меня. Я почувствовал внутреннее беспокойство и потребность выразить как-нибудь избыток чего-то, вдруг переполнившего мою душу. Мне захотелось в эту минуту обнять кого-нибудь, крепко обнять, защекотать, ущипнуть его, вообще сделать с ним и с собой что-нибудь необыкновенное.

Был седьмой час вечера. Целый день шел дождь, и теперь разгуливалось. Голубое, как горящая сера, озеро, с точками лодок и их пропадающими следами, неподвижно, гладко, как будто выпукло расстилалось перед окнами между разнообразными зелеными берегами, уходило вперед, сжимаясь между двумя громадными уступами, и, темнея, упиралось и исчезало в нагроможденных друг на друге долинах, горах, облаках и льдинах. На первом плане мокрые светло-зеленые разбегающиеся берега с тростником, лугами, садами и дачами; далее темно-зеленые поросшие уступы с развалинами замков; на дне скомканная бело-лиловая горная даль с причудливыми скалистыми и бело-матовыми снеговыми вершинами; и все залитое нежной, прозрачной лазурью воздуха и освещенное прорвавшимися с разорванного неба жаркими лучами заката. Ни на озере, ни на горах, ни на небе ни одной цельной линии, ни одного цельного цвета, ни одного одинакового момента, везде движение, несимметричность, причудливость, бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного. И тут, среди неопределенной, запутанной свободной красоты, перед самым моим окном, глупо, фокусно торчала белая палка набережной, липки с подпорками и зеленые лавочки – бедные, пошлые людские произведения, не утонувшие так, как дальние дачи и развалины, в общей гармонии красоты, а, напротив, грубо противоречащие ей. Беспрестанно, невольно мой взгляд сталкивался с этой ужасно прямой линией набережной и мысленно хотел оттолкнуть, уничтожить ее, как черное пятно, которое сидит на носу под глазом; но набережная с гуляющими англичанами оставалась на месте, и я невольно старался найти точку зрения, с которой бы мне ее было не видно. Я выучился смотреть так, и до обеда один сам с собою наслаждался тем неполным, но тем слаще томительным чувством, которое испытываешь при одиноком созерцании красоты природы.

В половине восьмого меня позвали обедать. В большой великолепно убранной комнате, в нижнем этаже, были накрыты два длинные стола, по крайней мере, человек на сто. Минуты три продолжалось молчаливое движение сбора гостей: шуршанье женских платьев, легкие шаги, тихие переговоры с учтивейшими и изящнейшими кельнерами; и все приборы были заняты мужчинами и дамами, весьма красиво, даже богато и вообще необыкновенно чистоплотно одетыми. Как вообще в Швейцарии, большая часть гостей – англичане, и потому главные черты общего стола – строгое, законом признанное приличие, несообщительность, основанные не на гордости, но на отсутствии потребности сближения, и одинокое довольство в удобном и приятном удовлетворении своих потребностей. Со всех сторон блестят белейшие кружева, белейшие воротнички, белейшие настоящие и вставные зубы, белейшие лица и руки. Но лица, из которых многие очень красивы, выражают только сознание собственного благосостояния и совершенное отсутствие внимания ко всему окружающему, что не прямо относится к собственной особе, и белейшие руки с перстнями и в митенях движутся только для поправления воротничков, разрезывания говядины и наливания вина в стаканы: никакое душевное волнение не отражается в их движениях. Семейства изредка тихим голосом перекидываются словами о приятном вкусе такого-то кушанья или вина и красивом виде с горы Риги. Одинокие путешественники и путешественницы одиноко, молча, сидят рядом, даже не глядя друг на друга. Если изредка из этих ста человек два разговаривают между собою, то наверно о погоде и восхождении на гору Риги. Ножи и вилки чуть слышно двигаются по тарелкам, кушаньев берется понемногу, горошек и овощи едятся непременно вилкой; кельнеры, невольно подчиняясь общей молчаливости, шепотом спрашивают о том, какого вина прикажете? На таких обедах мне всегда становится тяжело, неприятно и под конец грустно. Мне все кажется, что я виноват в чем-нибудь, что я наказан, как в детстве, когда за шалость меня сажали на стул и иронически говорили: «Отдохни, мой любезный!» – в то время как в жилах бьется молодая кровь и в другой комнате слышны веселые крики братьев. Я прежде старался взбунтоваться против этого чувства задавленности, которое испытывал на таких обедах, но тщетно; все эти мертвые лица имеют на меня неотразимое влияние, и я становлюсь таким же мертвым. Я ничего не хочу, не думаю, даже не наблюдаю. Сначала я пробовал заговаривать с соседями; но, кроме фраз, которые, очевидно, повторялись в стотысячный раз на том же месте и в стотысячный раз тем же лицом, я не получал других ответов. И ведь все эти люди не глупые же и не бесчувственные, а, наверное, у многих из этих замерзших людей происходит такая же внутренняя жизнь, как и во мне, у многих и гораздо сложнее и интереснее. Так зачем же они лишают себя одного из лучших удовольствий жизни, наслаждения друг с другом, наслаждения человеком?

Рассказ «Люцерн» был написан Толстым в 1857 г. во время его первой заграничной поездки. Рассказу своему Толстой придавал важное значение. Написав первый вариант рассказа, 11 июля он записал в дневнике: «Дописал до обеда „Люцерн”. Хорошо. Надо быть смелым, а то ничего не скажешь, кроме грациозного, а мне много нужно сказать нового и дельного». Рассказ писался по самым свежим следам. В основе его лежал случай, свидетелем и участником которого был Толстой. Об этом случае он записал в тот же день, 7 июля в дневнике: «…крошечный человек поет тирольские песпи с гитарой и отлично. Я дал ему и пригласил спеть против Швейцерхофа – ничего, он стыдливо пошел прочь, бормоча что-то, толпа, смеясь, за ним. А прежде толпа и на балконе толпились и молчали. Я догнал его, позвал в Швейцерхоф пить. Нас провели в другую залу. Артист пошляк, но трогательный. Мы пили, лакей засмеялся, и швейцар сел. Это меня взорвало – я их обругал и взволновался ужасно».

Толстой рассказывает об этом случае бывшей в то время в Люцерне своей родственнице и близкой приятельнице А. А. Толстой. Позднее, вспоминая об этом, пересказав со слов Толстого то, что произошло, она замечает: «Все слушали артиста с удовольствием, но, когда он поднял шляпу для получения награды, никто не бросил ему ни единого су; факт, конечно, некрасивый, но которому Л. II. придавал чуть ли не преступные размеры»

В словах А. А. Толстой, женщины не злой и не равнодушной, звучит неприкрытое удивление. В этом случае она явно не может понять Толстого и не скрывает этого. Ее точка зрения на событие – обыкновенная точка зрения. У Толстого – необыкновенная, совсем особенная

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:

100% +

Лев Николаевич Толстой

Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн

Вчера вечером я приехал в Люцерн и остановился в лучшей здешней гостинице, Швейцергофе.

«Люцерн, старинный кантональный город, лежащий на берегу озера четырех кантонов, – говорит Murray, – одно из самых романтических местоположений Швейцарии; в нем скрещиваются три главные дороги; и только на час езды на пароходе находится гора Риги, с которой открывается один из самых великолепных видов в мире».

Справедливо или нет, другие гиды говорят то же, и потому путешественников всех наций, и в особенности англичан, в Люцерне – бездна.

Великолепный пятиэтажный дом Швейцергофа построен недавно на набережной, над самым озером, на том самом месте, где в старину был деревянный, крытый, извилистый мост, с часовнями на углах и образами на стропилах. Теперь благодаря огромному наезду англичан, их потребностям, их вкусу и их деньгам старый мост сломали и на его месте сделали цокольную, прямую, как палка, набережную; на набережной построили прямые четвероугольные пятиэтажные дома; а перед домами в два ряда посадили липки, поставили подпорки, а между липками, как водится, зеленые лавочки. Это – гулянье; и тут взад и вперед ходят англичанки в швейцарских соломенных шляпах и англичане в прочных и удобных одеждах и радуются своему произведению. Может быть, что эти набережные, и дома, и липки, и англичане очень хорошо где-нибудь, – но только не здесь, среди этой странно величавой и вместе с тем невыразимо гармонической и мягкой природы.

Когда я вошел наверх в свою комнату и отворил окно на озеро, красота этой воды, этих гор и этого неба в первое мгновение буквально ослепила и потрясла меня. Я почувствовал внутреннее беспокойство и потребность выразить как-нибудь избыток чего-то, вдруг переполнившего мою душу. Мне захотелось в эту минуту обнять кого-нибудь, крепко обнять, защекотать, ущипнуть его, вообще сделать с ним и с собой что-нибудь необыкновенное.

Был седьмой час вечера. Целый день шел дождь, и теперь разгуливалось. Голубое, как горящая сера, озеро, с точками лодок и их пропадающими следами, неподвижно, гладко, как будто выпукло расстилалось перед окнами между разнообразными зелеными берегами, уходило вперед, сжимаясь между двумя громадными уступами, и, темнея, упиралось и исчезало в нагроможденных друг на друге долинах, горах, облаках и льдинах. На первом плане мокрые светло-зеленые разбегающиеся берега с тростником, лугами, садами и дачами; далее темно-зеленые поросшие уступы с развалинами замков; на дне скомканная бело-лиловая горная даль с причудливыми скалистыми и бело-матовыми снеговыми вершинами; и все залитое нежной, прозрачной лазурью воздуха и освещенное прорвавшимися с разорванного неба жаркими лучами заката. Ни на озере, ни на горах, ни на небе ни одной цельной линии, ни одного цельного цвета, ни одного одинакового момента, везде движение, несимметричность, причудливость, бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного. И тут, среди неопределенной, запутанной свободной красоты, перед самым моим окном, глупо, фокусно торчала белая палка набережной, липки с подпорками и зеленые лавочки – бедные, пошлые людские произведения, не утонувшие так, как дальние дачи и развалины, в общей гармонии красоты, а, напротив, грубо противоречащие ей. Беспрестанно, невольно мой взгляд сталкивался с этой ужасно прямой линией набережной и мысленно хотел оттолкнуть, уничтожить ее, как черное пятно, которое сидит на носу под глазом; но набережная с гуляющими англичанами оставалась на месте, и я невольно старался найти точку зрения, с которой бы мне ее было не видно. Я выучился смотреть так, и до обеда один сам с собою наслаждался тем неполным, но тем слаще томительным чувством, которое испытываешь при одиноком созерцании красоты природы.

В половине восьмого меня позвали обедать. В большой великолепно убранной комнате, в нижнем этаже, были накрыты два длинные стола, по крайней мере, человек на сто. Минуты три продолжалось молчаливое движение сбора гостей: шуршанье женских платьев, легкие шаги, тихие переговоры с учтивейшими и изящнейшими кельнерами; и все приборы были заняты мужчинами и дамами, весьма красиво, даже богато и вообще необыкновенно чистоплотно одетыми. Как вообще в Швейцарии, большая часть гостей – англичане, и потому главные черты общего стола – строгое, законом признанное приличие, несообщительность, основанные не на гордости, но на отсутствии потребности сближения, и одинокое довольство в удобном и приятном удовлетворении своих потребностей. Со всех сторон блестят белейшие кружева, белейшие воротнички, белейшие настоящие и вставные зубы, белейшие лица и руки. Но лица, из которых многие очень красивы, выражают только сознание собственного благосостояния и совершенное отсутствие внимания ко всему окружающему, что не прямо относится к собственной особе, и белейшие руки с перстнями и в митенях движутся только для поправления воротничков, разрезывания говядины и наливания вина в стаканы: никакое душевное волнение не отражается в их движениях. Семейства изредка тихим голосом перекидываются словами о приятном вкусе такого-то кушанья или вина и красивом виде с горы Риги. Одинокие путешественники и путешественницы одиноко, молча, сидят рядом, даже не глядя друг на друга. Если изредка из этих ста человек два разговаривают между собою, то наверно о погоде и восхождении на гору Риги. Ножи и вилки чуть слышно двигаются по тарелкам, кушаньев берется понемногу, горошек и овощи едятся непременно вилкой; кельнеры, невольно подчиняясь общей молчаливости, шепотом спрашивают о том, какого вина прикажете? На таких обедах мне всегда становится тяжело, неприятно и под конец грустно. Мне все кажется, что я виноват в чем-нибудь, что я наказан, как в детстве, когда за шалость меня сажали на стул и иронически говорили: «Отдохни, мой любезный!» – в то время как в жилах бьется молодая кровь и в другой комнате слышны веселые крики братьев. Я прежде старался взбунтоваться против этого чувства задавленности, которое испытывал на таких обедах, но тщетно; все эти мертвые лица имеют на меня неотразимое влияние, и я становлюсь таким же мертвым. Я ничего не хочу, не думаю, даже не наблюдаю. Сначала я пробовал заговаривать с соседями; но, кроме фраз, которые, очевидно, повторялись в стотысячный раз на том же месте и в стотысячный раз тем же лицом, я не получал других ответов. И ведь все эти люди не глупые же и не бесчувственные, а, наверное, у многих из этих замерзших людей происходит такая же внутренняя жизнь, как и во мне, у многих и гораздо сложнее и интереснее. Так зачем же они лишают себя одного из лучших удовольствий жизни, наслаждения друг с другом, наслаждения человеком?

То ли дело, бывало, в нашем парижском пансионе, где мы, двадцать человек самых разнообразных наций, профессий и характеров, под влиянием французской общительности, сходились к общему столу, как на забаву. Там сейчас, с одного конца стола на другой, разговор, пересыпанный шуточками и каламбурами, хотя часто и на ломаном языке, становился общим. Там всякий, не заботясь о том, как выйдет, болтал, что приходило в голову; там у нас были свой философ, свой спорщик, свой bel esprit , свой пластрон , все было общее. Там, тотчас после обеда, мы отодвигали стол и, в такт ли, не в такт ли, принимались по пыльному ковру танцевать la polka до самого вечера. Там мы были хоть и кокетливые, не очень умные и почтенные люди, но мы были люди. И испанская графиня с романическими приключениями, и итальянский аббат, декламировавший «Божественную комедию» после обеда, и американский доктор, имевший вход в Тюльери, и юный драматург с длинными волосами, и пьянистка, сочинившая, по собственным словам, лучшую польку в мире, и несчастная красавица вдова с тремя перстнями на каждом пальце, – мы все по-человечески, хотя поверхностно, но приязненно относились друг к другу и унесли друг от друга кто легкие, а кто искренние сердечные воспоминания. За английскими же table d"hôt"aми я часто думаю, глядя на все эти кружева, ленты, перстни, помаженные волосы и шелковые платья: сколько бы живых женщин были счастливы и сделали бы других счастливыми этими нарядами. Странно подумать, сколько тут друзей и любовников, самых счастливых друзей и любовников, сидят рядом, может быть, не зная этого. И бог знает, отчего никогда не узнают этого и никогда не дадут друг другу того счастья, которое так легко могут дать и которого им так хочется.

Мне сделалось грустно, как всегда после таких обедов, и, не доев десерта, в самом невеселом расположении духа, я пошел шляться по городу. Узенькие грязные улицы без освещения, запираемые лавки, встречи с пьяными работниками и женщинами, идущими за водой или, в шляпках, по стенам, оглядываясь, шмыгающими по переулкам, не только не разогнали, но еще усилили мое грустное расположение духа. В улицах уж было совсем темно, когда я, не оглядываясь кругом себя, без всякой мысли в голове, пошел к дому, надеясь сном избавиться от мрачного настроения духа. Мне становилось ужасно душевно холодно, одиноко и тяжко, как это случается иногда без видимой причины при переездах на новое место.

Я, глядя только себе под ноги, шел по набережной к Швейцергофу, как вдруг меня поразили звуки странной, но чрезвычайно приятной и милой музыки. Эти звуки мгновенно живительно подействовали на меня. Как будто яркий, веселый свет проник в мою душу. Мне стало хорошо, весело. Заснувшее внимание мое снова устремилось на все окружающие предметы. И красота ночи и озера, к которым я прежде был равнодушен, вдруг, как новость, отрадно поразили меня. Я невольно в одно мгновение успел заметить и пасмурное, серыми кусками на темной синеве, небо, освещенное поднимающимся месяцем, и темно-зеленое гладкое озеро с отражающимися в нем огоньками, и вдали мглистые горы, и крики лягушек из Фрёшенбурга, и росистый свежий свист перепелов с того берега. Прямо же передо мной, с того места, с которого слышались звуки и на которое преимущественно было устремлено мое внимание, я увидал в полумраке на средине улицы полукругом стеснившуюся толпу народа, а перед толпой, в некотором расстоянии, крошечного человека в черной одежде. Сзади толпы и человечка, на темном сером и синем разорванном небе, стройно отделялось несколько черных раин сада и величаво возвышались по обеим сторонам старинного собора два строгие шпица башен.

Я подходил ближе, звуки становились яснее. Я разбирал ясно дальние, сладко колеблющиеся в вечернем воздухе полные аккорды гитары и несколько голосов, которые, перебивая друг друга, не пели тему, а кое-где, выпевая самые выступающие места, давали ее чувствовать. Тема была что-то вроде милой и грациозной мазурки. Голоса казались то близки, то далеки, то слышался тенор, то бас, то горловая фистула с воркующими тирольскими переливами. Это была не песня, а легкий мастерской эскиз песни. Я не мог понять, что это такое; но это было прекрасно. Эти сладострастные слабые аккорды гитары, эта милая, легкая мелодия и эта одинокая фигурка черного человечка среди фантастической обстановки темного озера, просвечивающей луны и молчаливо возвышающихся двух громадных шпицев башен и черных раин сада – все было странно, но невыразимо прекрасно, или показалось мне таким.

Все спутанные, невольные впечатления жизни вдруг получили для меня значение и прелесть. В душе моей как будто распустился свежий благоухающий цветок. Вместо усталости, рассеянья, равнодушия ко всему на свете, которые я испытывал за минуту перед этим, я вдруг почувствовал потребность любви, полноту надежды и беспричинную радость жизни. Чего хотеть, чего желать? – сказалось мне невольно, – вот она, со всех сторон обступает тебя красота и поэзия. Вдыхай ее в себя широкими полными глотками, насколько у тебя есть силы, наслаждайся, чего тебе еще надо! Все твое, все благо…

Я подошел ближе. Маленький человечек был, как казалось, странствующий тиролец. Он стоял перед окнами гостиницы, выставив ножку, закинув кверху голову, и, бренча на гитаре, пел на разные голоса свою грациозную песню. Я тотчас же почувствовал нежность к этому человеку и благодарность за тот переворот, который он произвел во мне. Певец, сколько я мог рассмотреть, был одет в старенький черный сюртук, волоса у него были черные, короткие, и на голове была самая мещанская, простая старенькая фуражка. В одежде его ничего не было артистического, но лихая, детски веселая поза и движения с его крошечным ростом составляли трогательное и вместе забавное зрелище. В подъезде, окнах и балконах великолепно освещенной гостиницы стояли блестящие нарядами, широкоюбные барыни, господа с белейшими воротниками, швейцар и лакей в золотошитых ливреях; на улице, в полукруге толпы и дальше по бульвару, между липками, собрались и остановились изящно одетые кельнеры, повара в белейших колпаках и куртках, обнявшиеся девицы и гуляющие. Все, казалось, испытывали то же самое чувство, которое испытывал и я. Все молча стояли вокруг певца и внимательно слушали. Все было тихо, только в промежутках песни, где-то вдалеке, равномерно по воде, долетал звук молота и из Фрёшенбурга рассыпчатой трелью неслись голоса лягушек, перебиваемые влажным однозвучным свистом перепелов.

Маленький человечек в темноте среди улицы заливался, как соловей, куплет за куплетом и песня за песней. Несмотря на то, что я подошел вплоть к нему, его пенье продолжало доставлять мне большое удовольствие. Небольшой голос его был чрезвычайно приятен, нежность же, вкус и чувство меры, с которыми он владел этим голосом, были необыкновенны и показывали в нем огромное природное дарованье. Припев каждого куплета он всякий раз пел различно, и видно было, что все эти грациозные изменения свободно, мгновенно приходили ему.

В толпе, и наверху в Швейцергофе, и внизу на бульваре, слышался часто одобрительный шепот и царствовало почтительное молчание. На балконах и в окнах все более и более прибавлялось нарядных, живописно в свете огней дома облокотившихся мужчин и женщин. Гуляющие останавливались, и в тени на набережной повсюду кучками около липок стояли мужчины и женщины. Около меня, куря сигары, стояли, несколько отделившись от всей толпы, аристократические лакей и повар. Повар сильно чувствовал прелесть музыки и при каждой высокой фистульной ноте восторженно-недоумевающе подмигивал всей головой лакею и толкал его локтем с выражением, говорившим: каково поет, а? Лакей, по распустившейся улыбке которого я замечал все им испытываемое удовольствие, на толчки повара отвечал пожиманием плеч, показывавшим, что его удивить довольно трудно и что он слыхал многое получше этого.

В промежутке песни, когда певец прокашливался, я спросил у лакея, кто он такой и часто ли сюда приходит.

– Да в лето раза два приходит, – отвечал лакей, – он из Арговии. Так, нищенствует.

– А что, много их таких ходит? – спросил я.

– Да, да, – отвечал лакей, не поняв сразу того, о чем я спрашивал, но, разобрав уж потом мой вопрос, прибавил: – О нет! Здесь я только одного его видаю. Больше нету.

В это время маленький человечек кончил первую песню, бойко перевернул гитару и сказал что-то про себя на своем немецком patois , чего я не мог понять, но что произвело хохот в окружающей толпе.

– Что это он говорит? – спросил я.

– Говорит, что горло пересохло, выпил бы вина, – перевел мне лакей, стоявший подле меня.

– А что, он, верно, любит пить?

– Да эти все люди такие, – отвечал лакей, улыбнувшись и махнув на него рукою.

Певец снял фуражку и, размахнув гитарой, приблизился к дому. Закинув голову, он обратился к господам, стоявшим у окон и на балконах: «Messieurs et mesdames, – сказал он полуитальянским, полунемецким акцентом и с теми интонациями, с которыми фокусники обращаются к публике, – si vous croyez que je gagne quelque chosse, vous vous trompez; je ne suis qu"un bauvre tiaple» . Он остановился, помолчал немного; но так как никто ему ничего не дал, он снова вскинул гитару и сказал: «A présent, messieurs et mesdames, je vous chanterai l"air du Righi» . Наверху публика молчала, но продолжала стоять в ожидании следующей песни, внизу в толпе засмеялись, должно быть, тому, что он так странно выражался, и тому, что ему ничего не дали. Я дал ему несколько сантимов, он ловко перекинул их из руки в руку, засунул в карман жилета и, надев фуражку, снова начал петь грациозную милую тирольскую песенку, которую он называл l"air du Righi. Эта песня, которую он оставлял для заключения, была еще лучше всех прежних, и со всех сторон в увеличившейся толпе слышались звуки одобрения. Он кончил. Снова он размахнул гитарой, снял фуражку, выставил ее вперед себя, на два шага приблизился к окнам и снова сказал свою непонятную фразу: «Messieurs et mesdames, si vous croyez que je gagne quelque chosse», – которую он, видно, считал очень ловкой и остроумной, но в голосе и движениях его я заметил теперь некоторую нерешительность и детскую робость, которые были особенно поразительны с его маленьким ростом. Элегантная публика все так же живописно в свете огней стояла на балконах и в окнах, блестя богатыми одеждами; некоторые умеренно-приличным голосом разговаривали между собой, очевидно, про певца, который с вытянутой рукой стоял перед ними, другие внимательно, с любопытством смотрели вниз на эту маленькую черную фигурку, на одном балконе послышался звучный и веселый смех молодой девушки. В толпе внизу громче и громче слышался говор и посмеиванье. Певец в третий раз повторил свою фразу, но еще слабейшим голосом, и даже не докончил ее и снова вытянул руку с фуражкой, но тотчас же и опустил ее. И во второй раз из этих сотни блестяще одетых людей, столпившихся слушать его, ни один не бросил ему копейки. Толпа безжалостно захохотала. Маленький певец, как мне показалось, сделался еще меньше, взял в другую руку гитару, поднял над головой фуражку и сказал: «Messieurs et mesdames, je vous remercie et je vous seuhaite une bonne nuit» , – и надел фуражку. Толпа загоготала от радостного смеха. С балконов стали понемногу скрываться красивые мужчины и дамы, спокойно разговаривая между собою. На бульваре снова возобновилось гулянье. Молчаливая во время пения, улица снова оживилась, несколько человек только, не подходя к нему, смотрели издалека на певца и смеялись. Я слышал, как маленький человек что-то проговорил себе под нос, повернулся и, как будто сделавшись еще меньше, скорыми шагами пошел к городу. Веселые гуляки, смотревшие на него, все так же в некотором расстоянии следовали за ним и смеялись…

Я совсем растерялся, не понимал, что это все значит, и, стоя на одном месте, бессмысленно смотрел в темноту на удалявшегося крошечного человека, который, растягивая большие шаги, быстро шел к городу, и на смеющихся гуляк, которые следовали за ним. Мне сделалось больно, горько и, главное, стыдно за маленького человека, за толпу, за себя, как будто бы я просил денег, мне ничего не дали и надо мною смеялись. Я, тоже не оглядываясь, с защемленным сердцем, скорыми шагами пошел к себе домой на крыльцо Швейцергофа. Я не отдавал еще себе отчета в том, что испытывал, только что-то тяжелое, неразрешившееся наполняло мне душу и давило меня.

На великолепном, освещенном подъезде мне встретился учтиво сторонившийся швейцар и английское семейство. Плотный, красивый и высокий мужчина с черными английскими бакенбардами, в черной шляпе и с пледом на руке, в которой он держал богатую трость, лениво, самоуверенно шел под руку с дамой в диком шелковом платье, в чепце с блестящими лентами и прелестнейших кружевах. Рядом с ними шла хорошенькая, свеженькая барышня в грациозной швейцарской шляпе с пером, à la mousquetaire , из-под которой вокруг ее беленького личика падали мягкие длинные светло-русые букли. Впереди подпрыгивала десятилетняя румяная девочка, с полными белыми коленками, видневшимися из-под тончайших кружев.

– Прелестная ночь, – сказала дама сладким, счастливым голосом, в то время как я проходил.

– Ohe! – промычал лениво англичанин, которому, видимо, было так хорошо жить на свете, что и говорить не хотелось. И всем им, казалось, так было спокойно, удобно, чисто и легко жить на свете, такое в их движениях и лицах выражалось равнодушие ко всякой чужой жизни и такая уверенность в том, что швейцар им посторонится и поклонится, и что, воротясь, они найдут чистую, покойную постель и комнаты, и что все это должно быть, и что на все это имеют полное право, – что я вдруг невольно противопоставил им странствующего певца, который, усталый, может быть, голодный, с стыдом убегал теперь от смеющейся толпы, – понял, что таким тяжелым камнем давило мне сердце, и почувствовал невыразимую злобу на этих людей. Я два раза прошел туда и назад мимо англичанина, с невыразимым наслаждением оба раза, не сторонясь ему, толкнув его локтем, и, спустившись с подъезда, побежал в темноте по направлению к городу, куда скрылся маленький человек.

Догнав трех человек, шедших вместе, я спросил у них, где певец; они, смеясь, указали мне его впереди. Он шел один, скорыми шагами, никто не приближался к нему, он все что-то, как мне показалось, сердито бормотал себе под нос. Я поравнялся с ним и предложил ему пойти куда-нибудь вместе выпить бутылку вина. Он шел все так же скоро и недовольно оглянулся на меня; но, разобрав, в чем дело, остановился.

– Что ж, я не откажусь, ежели вы так добры, – сказал он. – Вот тут есть маленький кафе, туда зайти можно – простенькое, – прибавил он, указывая на распивную лавочку, которая была еще отворена.

Его слово «простенькое» невольно навело меня на мысль не идти в простенькое кафе, а идти в Швейцергоф, туда, где были те, которые его слушали. Несмотря на то, что он с робким волнением несколько раз отказывался от Швейцергофа, говоря, что там слишком парадно, я настоял на своем, и он, притворяясь уже, что нисколько не смущен, весело размахивая гитарой, пошел со мной назад по набережной. Несколько праздных гуляк, как только я подошел к певцу, пододвинулись, прислушались к тому, что я говорил, и теперь, рассуждая между собой, пошли за нами до самого подъезда, ожидая, верно, от тирольца еще какого-нибудь представления.

Я спросил бутылку вина у кельнера, который встретился мне в сенях. Кельнер, улыбаясь, посмотрел на нас и, ничего не ответив, пробежал мимо. Старший кельнер, к которому я обратился с той же просьбой, серьезно выслушал меня и, оглядев с ног до головы робкую, маленькую фигуру певца, строго сказал швейцару, чтоб нас провели в залу налево. Зала налево была распивная комната для простого народа. В углу этой комнаты горбатая служанка мыла посуду, и вся мебель состояла в деревянных голых столах и лавках. Кельнер, который пришел служить нам, поглядывая на нас с кроткой насмешливой улыбкой и засунув руки в карманы, переговаривался о чем-то с горбатой судомойкой. Он, видимо, старался дать нам заметить, что, чувствуя себя по общественному положению и достоинствам неизмеримо выше певца, ему не только не обидно, но истинно забавно служить нам.

– Простого вина прикажете? – сказал он с знающим видом, подмигивая мне на моего собеседника и из руки в руку перекидывая салфетку.

– Шампанского, и самого лучшего, – сказал я, стараясь принять самый гордый и величественный вид. Но ни шампанское, ни мой будто бы гордый и величественный вид не подействовали на лакея; он усмехнулся, постоял немножко, глядя на нас, не торопясь посмотрел на золотые часы и тихими шагами, как бы прогуливаясь, вышел из комнаты. Скоро он возвратился с вином и еще двумя лакеями. Два из них сели около судомойки и с веселой внимательностью и кроткой улыбкой на лицах любовались на нас, как любуются родители на милых детей, когда они мило играют. Одна только горбатая судомойка, казалось, не насмешливо, а с участием смотрела на нас. Хотя мне было и очень тяжело и неловко под огнем этих лакейских глаз беседовать с певцом и угощать его, я старался делать свое дело сколь возможно независимо. При огне я его рассмотрел лучше. Это был крошечный, пропорционально сложенный, жилистый человек, почти карлик, с щетинистыми черными волосами, всегда плачущими большими черными глазами, лишенными ресниц, и чрезвычайно приятным, умильно сложенным ротиком. У него были маленькие бакенбарды, волоса были недлинны, одежда была самая простая и бедная. Он был нечист, оборван, загорел и вообще имел вид трудового человека. Он скорей был похож на бедного торговца, чем на артиста. Только в постоянно влажных, блестящих глазах и собранном ротике было что-то оригинальное и трогательное. На вид ему можно было дать от двадцати пяти до сорока лет; действительно же ему было тридцать восемь.

Вот что он с добродушной готовностью и очевидной искренностью рассказал про свою жизнь. Он из Арговии. В детстве еще он потерял отца и мать, других родных у него нет. Состояния он никогда не имел никакого. Он обучался столярному мастерству, но двадцать два года тому назад у него сделался костоед в руке, лишивший его возможности работать. Он с детства имел охоту к пенью и стал петь. Иностранцы давали ему изредка деньги. Он сделал из этого профессию, купил гитару и вот восьмнадцатый год странствует по Швейцарии и Италии, распевая перед гостиницами. Весь его багаж – гитара и кошелек, в котором у него теперь было только полтора франка, которые он должен проспать и проесть нынче же вечером. Он каждый год, уж восьмнадцать раз, проходит все лучшие, наиболее посещаемые места Швейцарии: Цюрих, Люцерн, Интерлакен, Шамуни и т. д.; через St.-Bernard проходит в Италию и возвращается через St.-Gotard или через Савойю. Теперь ему тяжело становится ходить, потому что от простуды он чувствует, что боль в ногах, которую он называет глидерзухт, с каждым годом усиливается и что глаза и голос его становятся слабее. Несмотря на это, он теперь отправляется в Интерлакен, Aix-les-Bains и, через малый St.-Bernard, в Италию, которую он особенно любит; вообще, как кажется, он очень доволен своей жизнью. Когда я спросил у него, зачем он возвращается домой, есть ли у него там родные, или дом и земля, ротик его, как будто на сборках, собрался в веселую улыбочку, и он отвечал мне.

– Oui, le sucre est bon, il est doux pour les enfants! – и подмигнул на лакеев.

Я ничего не понял, но в лакейской группе засмеялись.

– Ничего нет, а то разве я бы стал ходить так, – объяснил он мне, – а прихожу домой, потому что все-таки как-то тянет к себе на родину.

И он еще раз с хитро-самодовольной улыбкой повторил фразу: «Oui, le sucre est bon», – и добродушно рассмеялся. Лакеи очень были довольны и хохотали, одна горбатая судомойка большими добрыми глазами серьезно смотрела на маленького человечка и подняла ему шапку, которую он во время разговора уронил с лавки. Я замечал, что странствующие певцы, акробаты, даже фокусники любят называть себя артистами, и потому несколько раз намекал своему собеседнику на то, что он артист, но он вовсе не признавал за собой этого качества, а весьма просто, как на средство к жизни, смотрел на свое дело. Когда я спросил его, не сам ли он сочиняет песни, которые поет, он удивился такому странному вопросу и отвечал, что куда ему, это всё старинные тирольские песни.

– А как же песня Риги? я думаю, не старинная? – сказал я.

– Да, это лет пятнадцать тому назад сочинена. Был один немец в Базеле, умнейший был человек, это он сочинил ее. Отличная песня! Это, видите, он для путешественников сочинил.

И он начал мне, переводя по-французски, рассказывать слова песни Риги, которая, видно, ему очень нравилась:


Коли хочешь идти на Риги,
До Вегиса не нужно башмаков
(Потому что на пароходе едут),
А от Вегиса возьми большую палку,
Да еще под руку возьми девицу,
Да зайди выпить стаканчик вина.
Только пей не слишком много,
Потому что тот, кто хочет пить,
Должен заслужить прежде…

– О, отличная песня! – заключил он.

Лакеи находили, вероятно, эту песню весьма хорошей, потому что приблизились к нам.

– Ну, а музыку кто же сочинял? – спросил я.

– Да никто, это так, знаете, чтобы петь для иностранцев, надо что-нибудь новенькое.

Когда нам принесли льду и я налил моему собеседнику стакан шампанского, ему, видимо, стало неловко, и он, оглядываясь на лакеев, поворачивался на своей лавке. Мы чокнулись за здоровье артистов; он отпил полстакана и нашел нужным задуматься и глубокомысленно повести бровями.

– Давно я не пил такого вина, je ne vous dis que ça . В Италии вино d"Asti хорошо, но это еще лучше. Ах, Италия! славно там быть! – прибавил он.

– Да, там умеют ценить музыку и артистов, – сказал я, желая навести его на вечернюю неудачу перед Швейцергофом.

– Нет, – отвечал он, – там насчет музыки я никому не могу удовольствия доставить. Итальянцы сами музыканты, каких нет на всем свете; но я только насчет тирольских песен. Это им все-таки новость.

– Что ж, там щедрее господа? – продолжал я, желая его заставить разделить мою злобу на обитателей Швейцергофа. – Там не случится так, как здесь, чтобы из огромного отеля, где богачи живут, сто человек бы слушали артиста и ничего бы ему не дали…

Мой вопрос подействовал совсем не так, как я ожидал. Он и не думал негодовать на них; напротив, в моем замечании он видел упрек своему таланту, который не вызвал награды, и старался оправдаться передо мной.

– Не всякий раз много получишь, – отвечал он. – Иногда и голос пропадет, устанешь, – ведь я нынче девять часов прошел и пел целый день почти. Оно трудно. А важные господа аристократы, им иногда и но хочется слушать тирольские песни.

– Все-таки, как же ничего не дать? – повторил я. Он не понял моего замечания.

– Не то, – сказал он, – а здесь главное on est très serré pour la police , вот что. Здесь по этим республиканским законам вам не позволяют петь, а в Италии вы можете ходить сколько хотите, никто вам слова не скажет. Здесь ежели захотят вам позволить, то позволят, а не захотят, то вас в тюрьму посадить могут.

– Как, неужели?

– Да. Ежели вам раз заметят, а вы будете еще петь, – вас могут в тюрьму посадить. Я уж просидел три месяца, – сказал он, улыбаясь, как будто это было одно из самых приятных его воспоминаний.

– Ах, это ужасно! – сказал я. – За что же?

– Это так у них по новым законам республики, – продолжал он, одушевляясь. – Они этого не хотят рассудить, что надо, чтобы и бедняк жил как-нибудь. Ежели бы я был не калека, я бы работал. А что я пою, так разве я кому-нибудь вред этим делаю? Что ж это такое? богатым жить можно, как хотят, a un bauvre tiaple , как я, уж и жить не может. Что ж это за законы республики? Коли так, то мы не хотим республики, не так ли, милостивый государь? мы не хотим республики, а мы хотим… мы хотим просто… мы хотим… – он замялся немного, – мы хотим натуральные законы. Я подлил ему еще в стакан.

Разделы: Литература

Класс: 10

Цели:

    Обучающие: познакомить учащихся с рассказом Л. Н. Толстого “Люцерн”; через образы князя Нехлюдова, а также литературных героев рассказа показать, к чему приводит людей в жизни равнодушие, жестокость, бессердечие, бесчеловечность; уметь анализировать произведение; давать оценку тому или иному герою; аргументировать свои ответы; преподнести урок как элемент нестандартности.

    Развивающие: развивать у учащихся творческие и артистические способности; работать над эмоциональной аурой как стимулом познания творческой активности учащихся; высказывать и отстаивать свою точку зрения.

    Воспитательные: воспитывать через творческую активность учащихся любовь к жизни, быть неравнодушным к бедам других; прививать у учащихся чувство милосердия и сострадания; прививать интерес к предмету.

Оборудование: портрет Л. Н. Толстого, эпиграф, афоризмы: “Стыд перед людьми – хорошее чувство, но лучше всего стыд перед самим собой./Л. Н. Толстой/; “В том и состоит пагубность дурного поступка, что он таит в себе зародыш новых мерзостей”. /Ф. Шиллер/; “Счастлив тот, кто сделал счастливым наибольшее число людей” /Л. Бетховен/; “Если стремиться к милосердию, не будет зла” /Конфуций/; “Плати за зло чистосердечием, а за добро плати добром” /Конфуций/; “Невежество – это демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной ещё многих трагедий” /К. Маркс/.

ХОД УРОКА

Если ты равнодушен к страданьям других, ты не заслуживаешь названия человека.

Саади

I. Организационный момент.

II. Постановка задачи.

Учитель. Ребята! Сегодня у нас вами пройдёт урок внеклассного чтения по рассказу Л. Н. Толстого “Люцерн”, или иначе его называют “Из записок князя Нехлюдова”. Мы сегодня с вами попытаемся через образы князя Нехлюдова, а также литературных героев рассказа показать, к чему приводит людей в жизни равнодушие, жестокость, бессердечие, бесчеловечность; проследим, какой путь проходит каждый из героев, кто из них понесёт наказание.

Урок построим таким образом: первая часть – анализ произведения, а вторая часть пройдёт в форме судебного заседания. Итак, прежде чем мы непосредственно обратимся к рассказу “Люцерн”, мне бы хотелось на несколько минут вернуться в то время, когда Л. Н. Толстой был совсем ещё мальчиком.

Итак, дети подрастали. Старшим мальчикам нужно было готовиться в университет. Решено было всей семьёй переехать в Москву, и в январе 1837 года из Ясной Поляны выехало семь экипажей.

Первое время Лёвочку всё поражало в Москве и больше всего то, что на улице никто не обращал на них никакого внимания, никто не здоровался, не снимал перед ними шапки, как это было в деревне. Только постепенно он начал понимать, что, кроме семейства Толстых, на свете ещё много других людей, и что у каждого своя жизнь, и в жизни этой много непонятного и трудного. Он смутно чувствовал, что с приездом в Москву кончилось счастливое детство, и началась новая, совсем другая жизнь, полная трудностей, разочарований, потерь…

Эпиграфом к уроку я взяла слова известного персидского писателя и мыслителя Саади, который сказал: “Если ты равнодушен к страданиям других, ты не заслуживаешь названия человека”. А прав ли действительно Саади?! На этот вопрос мы постараемся ответить в конце урока.

III. Анализ рассказа Л. Н. Толстого “Люцерн”.

Рассказ “Люцерн” был написан Толстым в 1857 году. Главный герой – князь Нехлюдов. Он хочет осмыслить мир, сущность отношений между человеком и обществом, природой и человеком. Как устроен мир? Что такое человек? Подвластна ли ему тайна гармонии? Вот те вопросы, на которые герой и автор ищут ответ. Мы сегодня тоже постараемся ответить на них.

Швейцария. Люцерн. Необыкновенная красота окружающей природы. Найдите описание картин природы в тексте. Скажите, подтверждая свой ответ словами из текста.

Однако люди не всегда умело вторгаются в природу, нарушают её гармонию. Как об этом говорится в тексте?

– Как вы думаете, почему же жители Люцерна изуродовали ландшафт своего города? (Правота за теми, кто платит.)
– В чём ещё оказалось влияние англичан? (Во взаимоотношениях людей в гостинице.)
– Чем можно объяснить нелюдимость англичан?

Представьте себя в роскошной гостинице в Люцерне. А вокруг вас “… шуршанье женских платьев…”. Нравится вам эта картина? А чем именно?

А вот князю Нехлюдову на этих балах “всегда становится тяжело, неприятно и под конец грустно”, “становилось ужасно душевно холодно, одиноко и тяжело”. Почему? Подтвердите ответ словами из текста.

Князь Нехлюдов говорит: “Так зачем же они лишают себя одного из лучших удовольствий жизни, наслаждения друг с другом. Наслаждения человеком?” Как вы думаете зачем?

Представьте себе, что вы находитесь в парижском пансионе. Нравится ли вам эта обстановка? Почему? Отличается ли она от той, которую мы видим в гостинице?

Как понимаете фразу: “Там мы были хоть и кокетливые, но очень умные и почтенные люди, но мы были людьми”?

IV. Инсценировка судебного заседания.

Учитель. Несомненно, каждый человек, рождённый на земле, сам выбирает себе дорогу в жизни. Какой она будет, всё зависит от него самого. Но мы не должны никогда забывать о том, что за все дела, поступки, совершаемы нами, именно мы несём ответственность. И вот сейчас мы с вами побываем на судебном заседании, где и увидим, как разворачивается конфликт между героями.

Секретарь. Встать, суд идет.

Судья. Сегодняшний суд ведут судья и двое присяжных. Я познакомлю вас с их правами и обязанностями. Судья и присяжные имеют права задавать вопросы свидетелям, опрашивать подсудимых. В их обязанности входит справедливое судейство, соблюдение тайны совещаний. Защиту обвиняемых взял на себя адвокат, обвинителем выступает прокурор. Сегодня слушается дело о человеческом бездушии, бессердечии, жестокости, равнодушии.
Итак, 7 июля 1857 года в г. Люцерне в гостинице Швейцергофе, в которой останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в течение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушали его. Певец трижды обратился к толпе с просьбой подать ему что-нибудь. Никто не откликнулся на его просьбу, некоторые смеялись над ним.

По делу обвиняются:

– молодая девушка,
– английская семья,
– несколько прохожих,
– служитель гостиницы, лакей.

Признаёте ли вы себя виновными?

Подсудимые. Нет, не признаем.

Судья. Начинаем опрос свидетелей. Для дачи свидетельских показаний приглашается князь Нехлюдов. Свидетель, изложите суть дела.

Нехлюдов. Вчера вечером я приехал в Люцерн и остановился в лучшей здешней гостинице Швейцергоф. Был седьмой час вечера. Целый день шел дождь, и я не выходил из номера. В окно смотрел на озеро. В половине восьмого меня позвали обедать. Привыкший к французской общительности, я раздражался от английской чопорности. На таких обедах мне всегда становится тяжело, неприятно и под конец грустно. Все эти мертвые лица имеют на меня неотразимое влияние, и я становлюсь таким же мертвым. Не доев десерта, в самом невеселом расположении духа, я вышел из гостиницы. Но вскоре мне стало хорошо и весело. Заснувшее внимание мое снова устремилось на все окружающие предметы.

Судья. С чем была связана перемена в вашем настроении?

Нехлюдов. Меня поразили звуки странной, но чрезвычайно приятной и милой музыки. Я невольно, в одно мгновение, успел заметить, как прекрасен мир. Это была не песня, а легкий мастерский эскиз песни. Я не мог понять, что это такое: но это было прекрасно. Эти сладострастные слабые аккорды гитары, эта милая, легкая мелодия и эта одинокая фигурка черного человечка среди фантастической обстановки темного озера – все было странно, но невыразимо прекрасно или показалось мне таким. Все, казалось, испытывали то же самое чувство, которое испытывал я. Все молча стояли вокруг певца и внимательно слушали. Затем певец снял фуражку и, трижды обратясь к толпе, попросил заплатить ему за труд. И никто из этой сотни блестяще одетых людей не бросил ему копейки. Толпа безжалостно захохотала.

Судья. У защиты есть вопросы к свидетелю?

Адвокат. Не показалось ли вам, господа, что свидетель излишне впечатлителен, можно ли воспринимать его слова всерьез?

Прокурор. Я протестую.

Судья. Протест принимается. Со стороны обвинения есть вопросы?

Прокурор. Да есть. Что испытывал свидетель, наблюдая эту сцену?

Нехлюдов. Я совсем растерялся, не понимал, что все это значит, и, стоя на одном месте, бессмысленно смотрел в темноту на удалявшегося человека, на смеющихся гуляк, которые следовали за ним. Мне сделалось больно, горько и, главное, стыдно за маленького человека, за толпу, за себя, как будто бы я просил денег, мне ничего не дали и надо мною смеялись.

Судья. У адвоката есть вопросы к свидетелю?

Адвокат. Свидетель, а действительно ли пение певца было настолько хорошим, чтобы ему платить?

Нехлюдов. В душе моей как будто распустился свежий благоухающий цветок. Вместо усталости, рассеянья, равнодушия ко всему на свете, которые я испытал за минуту перед этим, я вдруг почувствовал потребность любви, полноту надежды и беспричинную радость жизни. Чего хотеть, чего желать? Вот она, со всех сторон обступает тебя красота и поэзия. Вдыхай ее в себя широкими полными глотками, насколько у тебя есть силы, наслаждайся, чего тебе еще надо? Все твое, все благо…

Судья. У прокурора есть вопросы к свидетелю? У адвоката? Свидетель, спасибо. Вы свободны. У меня вопрос к английской семье. Как вы оцениваете пение певца?

Она. Мы стояли на балконе своего номера.

Он. А то, что внизу кто-то пел или не пел, это не наше дело.

Она. И все-таки пение было настолько прелестным, что отовсюду слышался одобрительный шепот и царствовало почтительное молчание.

Прокурор. Ах, все-таки прелестным, так почему же вы не заплатили?

Он, она. В тот момент мы даже не подумали об этом…

Судья. Спасибо, садитесь. У меня вопрос к лакею. Почему Вы не заплатили певцу?

Лакей. Удивить меня трудно, я слыхал и получше этого!

Судья. У прокурора есть вопросы к обвиняемому? У адвоката? Подсудимый, садитесь. Для дачи свидетельских показаний вызывается повар гостиницы Швейцергоф.

Судья. Изложите суть дела.

Повар. Я был в числе тех, кто слушал пение нищего певца. И на балконах гостиницы, и на бульваре стояли нарядные мужчины и женщины. Гуляющие останавливались, и в тени на набережной повсюду кучками около липок стояли люди. Около меня стоял лакей, по распустившейся улыбке которого я замечал всеми ими испытываемое удовольствие. Я сильно чувствовал прелесть музыки и при каждой высокой ноте приходил в восторг.

Судья.

Адвокат. Ваша честь, разрешите задать вопрос самому потерпевшему. Как Вы сами оцениваете свое пение в этот день?

Певец. Не всякий раз много получишь. Иногда и голос пропадает, устанешь, - ведь нынче девять часов прошел и пел целый день почти. Очень трудно. А важные господа аристократы, им иногда и не хочется слушать тирольские песни.

Присяжный I. У меня вопрос к юной леди. Почему Вы не заплатили ничего певцу и, более того, смеялись над ним

Молодая девушка. А кто сказал, что я смеялась над ним? У меня было просто хорошее настроение.

Присяжный II. Вопрос прохожим. С какой целью вы отправились за певцом и издевались над ним?

Адвокат. Я протестую. С каких это пор людям запрещено ходить по улице и смеяться?

Судья. Протест принимается. У адвоката есть вопросы к обвиняемой? У прокурора?

Прокурор. Прошу слова. Знает ли уважаемый суд, досточтимая публика, какой жизнью живет этот маленький человек. Вы решаете здесь проблему: насколько хорошо было пенье певца, платить ему или не платить. А что вы знаете о жизни этого человека? Позволю себе ознакомить всех присутствующих с некоторыми фактами. Еще в детстве он потерял отца и мать, других родных у него нет. Состояния он никогда не имел никакого. Он обучался столярному мастерству, но двадцать два года тому назад у него сделался костоед в руке, лишивший его возможности работать. Он с детства имел охоту к пению и стал петь. Иностранцы давали ему изредка деньги. Он сделал из этого профессию, купил гитару и вот восемнадцатый год странствует по Швейцарии и Италии, распевая перед гостиницами. Весь его багаж – гитара и кошелек, где у него теперь было только полтора франка, которые он должен проспать и проесть нынче же вечером. И каждый год, уже восемнадцать раз, он проходит все лучшие, наиболее посещаемые места Швейцарии. Теперь ему тяжело становится ходить, потому что от простуды он чувствует, что боль в ногах с каждым годом усиливается и что глаза и голос его становятся слабее.

Адвокат. У меня вопрос к князю Нехлюдову. Вы возвращались в гостиницу. Почему решили догнать певца?

Присяжный II. На этот вопрос я могу дать вам исчерпывающий ответ. На предварительном следствии князь дал письменные показания об этом. Позвольте, Ваша честь, зачитать. “Я поднялся на крыльцо Швейцергофа. На великолепном, освещенном подъезде мне встретился учтиво сторонившийся швейцар и английское семейство. Англичане были в прекрасном расположении духа, восхищались прелестью ночи. И всем им, казалось, так было спокойно, удобно, чисто и легко жить на свете, такое в их движениях и лицах выражалось равнодушие ко всякой чужой жизни и такая уверенность в том, что швейцар им посторонится и поклонится, что воротясь, они найдут чистую, покойную постель и комнаты, и что все это должно быть, и что на все это они имеют право, - что я вдруг невольно противопоставил им странствующего певца, который, усталый, может быть, голодный, со стыдом убегал теперь от смеющейся толпы. Понял, что таким тяжелым камнем давило мне сердце, и почувствовал невыразимую злобу на этих людей. Я, спустившись вниз, побежал по направлению к городку, куда скрылся маленький человек”.

Адвокат. Я удовлетворен. Но у меня есть еще один вопрос к князю Нехлюдову. Вот Вы ратуете за человеколюбие, милосердие. Как же Вы могли позволить себе с презрением относиться к людям, стоящим ниже Вас по положению: лакею, швейцару. Передо мной свидетельские показания лакея из гостиницы Швейцергоф. “Я находился в зале, где господин князь изволил угощать певца шампанским. Я ничего не делал, только подошел к ним, улыбаясь, смотрел на них, а потом подсел к их столику. Князь закричал на меня: - "Вы смеетесь над этим господином. И какое право вы имеете тут быть и сидеть здесь, когда тут гости. Не сметь сидеть! Он - гость, а вы - лакей!”

Нехлюдов. Я объясню. Прошу слушать меня внимательно и проследить вместе со мною следующую закономерность. В обществе лакей одет лучше певца и безнаказанно оскорбляет его. Я одет лучше лакея и безнаказанно оскорбляю лакея. Швейцар считает меня выше, а певца ниже себя; когда я соединился с певцом, он счел себя равным с нами и стал груб. Я стал нагл со швейцаром, и швейцар признал меня ниже себя. Лакей стал нагл с певцом, и певец признал себя ниже его. От сознания собственного бессилия перед всем этим во мне все больше и больше разгоралась злобная словоохотливость. Я все припомнил: и толпу, которая смеялась над певцом, и слушателей, ничего не давших ему, и не за что на свете не хотел успокоиться. Я думаю, что, если бы кельнеры и швейцар не были так уклончивы, я бы с наслаждением подрался с ними или палкой по голове прибил бы беззащитную английскую барышню.

Судья. У адвоката есть вопросы к свидетелю? У прокурора? Свидетель, спасибо, Вы свободны.

Прокурор. Прошу суд заслушать показания свидетельницы судомойки из ресторана. Как Вы оцениваете происшедшую на ваших глазах сцену?

Судомойка. Какую?

Судья. У прокурора есть вопросы к свидетелю? У адвоката? Свидетель, спасибо, Вы свободны.

Присяжный 1. Я хочу спросить у певца. А как Вы оцениваете происшедшее?

Певец. Я очень испугался и совсем не понимал, из-за чего добрый господин так горячился, я скорее хотел уйти оттуда, просил об этом князя.

Судья. У прокурора есть вопросы к свидетелю? У адвоката? Садитесь.

Прокурор. Ваша честь, разрешите задать вопрос англичанину и его даме. Почему вы, господа, вышли из-за стола, когда князь Нехлюдов с певцом подсели к вам.

Англ. семья. А разве мы не вправе поужинать на отдыхе вдвоем? И мы не обязаны сидеть за одним столом с бедным певцом.

Судья. У прокурора есть вопросы к свидетелю? У адвоката?

Адвокат. Ваша честь, Вам не кажется странным, что ни швейцар, ни лакей, ни кельнер, ни даже сам пострадавший не понимали причины, из-за которой горячился князь. Все мои подзащитные сходятся во мнении, что князь Нехлюдов в этот момент напоминал умалишенного.

Прокурор. Я протестую.

Судья. Протест принимается. Итак, опрос свидетелей окончен, слово для защиты предоставляется адвокату…

Адвокат. Уважаемый суд, досточтимые господа. В чем собственно обвиняются эти почтенные люди? Они на законном основании отдыхали, кто в гостинице, кто, прогуливаясь по улице. Какому-то прохожему захотелось спеть, как часто бывает у людей, находящихся на отдыхе. Любой может запеть на улице. Разве мы с вами должны за это ему платить? Откуда нам знать о его трудной жизни? У всех у нас бывают в жизни трудные времена. Здесь много говорили, что певец пел очень хорошо, многие заслушались. А разве прекрасное пение соловья на улице, как бы оно нам не нравилось, мы должны оплачивать? Так будем же снисходительны к этим людям и отпустим их с миром. Я не вижу здесь состава преступления.

Судья. Слово для обвинения предоставляется прокурору.

Прокурор. Уважаемый суд, досточтимые господа. Итак, мы с вами в Швейцарии, в Люцерне. Зачем вы все покинули свое отечество родных, занятия и денежные дела и столпились в маленьком швейцарском городке Люцерне? Зачем вы все нынче вечером высыпали на балконы и в почтительном молчании слушали песню маленького нищего? И ежели он захотел петь еще, еще бы молчали и слушали. Что, за деньги вас можно было бы всех собрать на балконах и в продолжение получаса заставить стоять молчаливо и неподвижно? Нет! А заставляет вас действовать одно. И оно сильнее всех других двигателей жизни – потребность поэзии. Вы так запутались, что не понимаете того обязательства, которое вы имеете перед бедным тирольцем, доставившим вам чистое наслаждение. Отчего вы, развитые, гуманные люди, способные, в общем, на всякое честное, гуманное дело, не имеете человеческого сердечного чувства на доброе дело? Как вы, дети свободного, человечного народа, вы, христиане, вы, просто люди, на чистое наслаждение, которое вам доставил несчастный просящий человек, ответили холодностью и насмешкой? Он трудился, он радовал вас, он умолял вас дать ему что-нибудь из вашего излишка за свой труд, которым вы воспользовались. А вы с холодной улыбкой наблюдали его как редкость из своих блестящих палат, и из сотни вас, счастливых, богатых, не нашлось ни одного, ни одной, которые бы бросили ему что-нибудь! Пристыженный, он пошел прочь от вас, и бессмысленная толпа, смеясь, преследовала и оскорбляла не вас, а его – за то, что вы холодны, жестоки и бесчестны; за то, что вы украли у него наслаждение, которое он вам доставил, за это его оскорбляли. Прошу суд вынести самый строгий приговор.

Секретарь. Суд удаляется на совещание.

Учитель. Пока наш суд решает, какой вынести приговор, я хочу поговорить с вами. Я хочу, чтобы ответили мне на вопрос, написанный на доске. Кто автор слов, чьи слова записаны? Итак, “кто больше человек и кто больше варвар: тот ли лорд, который, увидав затасканное платье певца, с злобой убежал из-за стола, за его труды не дал ему миллионной доли своего состояния, или маленький певец, который, рискуя тюрьмой, с франком в кармане, двадцать лет, никому не делая вреда, ходит по горам и долам, утешая людей своим пением, которого оскорбили, чуть не вытолкали нынче и который усталый, голодный, пристыженный, пошел спать куда-нибудь на гниющей соломе?"

V. Вывод.

Учитель. Обратимся к эпиграфу урока. Прав ли Саади, утверждая этот факт?

VI. Итог урока.

Присяжные выносят приговор.

Учитель. Ну, вот и всё. Мы возвращаемся из XIX-го в наш суетный XXI век. И прежде, чем попрощаться с вами, я бы хотела прочитать небольшой отрывок из стихотворения, написанного Мирзой Шафи:

    Счастливец тот из нас, прошедший испытанья,
    Кто может в смертный час промолвить на прощанье,
    Что тяжелей вины понёс он наказанье
    И больше сам страдал, чем ни пошлёт удача,
    Приемли в жизни всё, то радуясь, то плача.
    И если счастье сам ты взять себе не смог,
    Его не смогут дать тебе ни царь, ни Бог!

И ещё я бы хотела, чтобы в отношении к людям вы следовали совету поэтессы Сильвы Капутикян, которая сказала: “В жизни по-разному можно жить…”. Я надеюсь, что каждый из вас много подчеркнёт для себя из этого урока и выберет правильную дорогу в жизни…

← Вернуться

×
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:
Я уже подписан на сообщество «tvmoon.ru»