Киреевский обозрение современного состояния литературы. Русское литературоведение XVIII XIX веков. Истоки, развитие, формирование методологий: учебное пособие (52 стр.). «Обозрение современного состояния литературы»

Подписаться
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:

Обозрение современного состояния литературы (отрывки)

(Печатается по изданию: Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 176-177, 181 - 183, 185-187, 189-192.

И. В. Киреевский анализирует различные мнения об отношении к западному и восточному просвещению и приходит к заключению, что оба мнения «равно ложны», односторонни, как безотчетное поклонение Западу, так и безотчетное поклонение русской старине. В своем развитии русское просвещение может и должно сохранить народный характер, не отгораживаясь от европейской образованности. Таким образом, Киреевский преодолевает односторонность и узость взглядов некоторых славянофилов (С. Шевырева, М. Погодина и др.) и официальной доктрины народности.)

Как язык народа представляет отпечаток его природной логики и если не выражает его образа мыслей вполне, то, по крайней мере, представляет в себе то основание, из которого беспрестанно и естественно исходит его умственная жизнь, так и разорванные, неразвитые понятия народа, еще не мыслящего, образуют тот корень, из которого вырастает высшая образованность нации. Оттого все отрасли просвещения, находясь в живом соприкосновении, составляют одно неразрывно сочлененное целое...

Нет сомнения, что между литературною образованностью нашею и коренными стихиями нашей умственной жизни, которые развивались в нашей древней истории и сохраняются теперь в нашем так называемом необразованном народе, существует явное разногласие. Разногласие это происходит не от различия степеней образованности, но от совершенной их разнородности. Те начала умственной, общественной, нравственной и духовной жизни, которые создали прежнюю Россию и составляют теперь единственную сферу ее народного быта, не развились в литературное просвещение наше, но остались нетронутыми, оторванные от успехов нашей умственной деятельности, между тем как мимо них, без отношения к ним литературное просвещение наше истекает из чужих источников, совершенно несходных не только с формами, но часто даже с самыми началами наших убеждений...

Некоторые думают, что полнейшее усвоение иноземной образованности может со временем пересоздать всего русского человека, как оно пересоздало некоторых пишущих и непишущих литераторов, и тогда вся совокупность образованности нашей придет в согласие с характером нашей литературы. По их понятию, развитие некоторых основных начал должно изменить наш коренной образ мыслей, переиначить наши нравы, наши обычаи, наши убеждения, изгладить нашу особенность и таким образом сделать нас европейски просвещенными.

Стоит ли опровергать такое мнение?

Ложность его, кажется, очевидна без доказательства. Уничтожить особенность умственной жизни народной так же невозможно, как невозможно уничтожить его историю. Заменить литературными понятиями коренные убеждения народа так же легко, как отвлеченною мыслию переменить кости развившегося организма. Впрочем, если бы мы и могли допустить на минуту, что предложение это может в самом деле исполниться, то в таком случае единственный результат его заключался бы не в просвещении, а в уничтожении самого народа. Ибо что такое народ, если не совокупность убеждений, более или менее развитых в его нравах, в его обычаях, в его языке, в его понятиях сердечных и умственных, в его религиозных, общественных и личных отношениях, - одним словом, во всей полноте его жизни? К тому же мысль вместо начал нашей образованности ввести у нас начала образованности европейской уже и потому уничтожает сама себя, что в конечном развитии просвещения европейского нет начала господствующего.

Одно противоречит другому, взаимно уничтожаясь...

Другое мнение, противоположное этому безотчетному поклонению Запада и столько же одностороннее, хотя гораздо менее распространенное, заключается в безотчетном поклонении прошедшим формам нашей старины и в той мысли, что со временем новоприобретенное европейское просвещение опять должно будет изгладиться из нашей умственной жизни развитием нашей особенной образованности.

Оба мнения равно ложны; но последнее имеет более логической связи. Оно основывается на сознании достоинства прежней образованности нашей, на разногласии этой образованности с особенным характером просвещения европейского и, наконец, на несостоятельности последних результатов европейского просвещения...

К тому же каково бы ни было просвещение европейское, но если однажды мы сделались его участниками, то истреблять его влияние уже вне нашей силы, хотя бы мы того и желали. Можно подчинить его другому, высшему, направить к той или другой цели; но всегда останется оно существенным, уже неизъемлемым элементом всякого будущего развития нашего...

Ибо две образованности, два раскрытия умственных сил в человеке и народах представляют нам беспристрастное умозрение, история всех веков и даже ежедневный опыт. Одна образованность есть внутреннее устроение духа силою извещающейся в нем истины; другая - формальное развитие ума и внешних познаний. Первая зависит от того начала, которому покоряется человек, и может сообщаться непосредственно; вторая есть плод медленной и трудной работы. Первая дает смысл и значение второй, но вторая дает ей содержание и полноту...

Впрочем, очевидно, что первая только имеет существенное значение для жизни, влагая в нее тот или другой смысл, ибо из ее источника истекают коренные убеждения человека и народов; она определяет порядок их внутреннего и направление внешнего бытия, характер их частных, семейных и общественных отношений, является начальною пружиною их мышления, господствующим звуком их душевных движений, краскою языка, причиною сознательных предпочтений и бессознательных пристрастий, основою нравов и обычаев, смыслом их истории.

Покоряясь направлению этой высшей образованности и дополняя ее своим содержанием, вторая образованность устрояет развитие наружной стороны мысли и внешних улучшений жизни, сама не заключая в себе никакой понудительной силы к тому или к другому направлению. Ибо по сущности своей и в отделенности от посторонних влияний она есть нечто среднее между добром и злом, между силою возвышения и силою искажения человека, как всякое внешнее сведение, как собрание опытов, как беспристрастное наблюдение природы, как развитие художественной техники, как и сам познающий разум, когда он действует оторванно от других способностей человека и развивается самодвижно, не увлекаясь низкими страстями, не озаряясь высшими помыслами, но передавая беззвучно одно отвлеченное знание, могущее быть одинаково употреблено на пользу и на вред, на служение правде или на подкрепление лжи.

Сама бесхарактерность этой внешней, логически-технической образованности позволяет ей оставаться в народе или человеке даже тогда, когда они утрачивают или изменяют внутреннюю основу своего бытия, свою начальную веру, свои коренные убеждения, свой существенный характер, свое жизненное направление. Оставшаяся образованность, переживая господство высшего начала, ею управляющего, поступает на службу другого и, таким образом, невредимо переходит все различные переломы истории, беспрестанно возрастая в содержании своем до последней минуты человеческого бытия.

Между тем в самые времена переломов, в эти эпохи упадка человека или народа, когда основное начало жизни раздвояется в уме его, распадается на части и теряет, таким образом, всю свою силу, заключающуюся преимущественно в цельности бытия, -- тогда эта вторая образованность, разумно-внешняя, формальная, является единственною опорою неутвержденной мысли и господствует посредством разумного расчета и равновесия интересов над умами внутренних убеждений.

Обыкновенно смешивают эти две образованности. Оттого в половине XVIII в. могло возникнуть мнение, сначала развитое Лессингом (Лессинг, Готхольд Эфраим (1729-1781) - немецкий драматург, теоретик искусства и литературный критик Просвещения, основоположник немецкой классической литературы. Отстаивал эстетические принципы просветительского реализма. ) и Кондорсе (Кондорсе, Жан Антуан Никола (1743-1794) - французский философ-просветитель, математик, социолог, политический деятель. В философии сторонник деизма и сенсуализма. ) и потом сделавшееся всеобщим, -- мнение о каком-то постоянном, естественном и необходимом усовершенствовании человека. Оно возникло в противоположность другому мнению, утверждавшему неподвижность человеческого рода, с какими-то периодическими колебаниями вверх и вниз. Может быть, не было мысли сбивчивее этих двух. Ибо если в самом деле человеческий род усовершенствовался, то отчего же человек не делается совершеннее? Если бы ничто в человеке не развивалось, не возрастало, то как бы мы могли объяснить бесспорное усовершенствование некоторых наук?

Одна мысль отрицает в человеке всеобщность разума, прогресс логических выводов, силу памяти, возможность словесного взаимодействия и т. п.; другая убивает в нем свободу нравственного достоинства.

Но мнение о неподвижности человеческого рода должно было уступить в общем признании мнению о необходимом развитии человека, ибо последнее было следствием другого заблуждения, принадлежащего исключительно рациональному направлению последних веков. Заблуждение это заключается в предположении, будто то живое разумение духа, то внутреннее устроение человека, которое есть источник его путеводных мыслей, сильных дел, безоглядных стремлений, задушевной поэзии, крепкой жизни и высшего зрения ума, будто оно может составляться искусственно, так сказать, механически, из одного развития логических формул. Это мнение долго было господствующим, покуда наконец в наше время начало разрушаться успехами высшего мышления. Ибо логический разум, отрезанный от других источников познавания и не испытавший еще до конца меры своего могущества, хотя и обещает сначала человеку создать ему внутренний образ мыслей, сообщить неформальное, живое воззрение на мир и самого себя, но, развившись до последних границ своего объема, он сам сознает неполноту своего отрицательного ведения и уже вследствие собственного вывода требует себе иного, высшего начала, недостижимого его отвлеченному механизму.

Таково теперь состояние европейского мышления, состояние, которое определяет отношение европейского просвещения к коренным началам нашей образованности. Ибо если прежний, исключительно рациональный характер Запада мог действовать разрушительно на наш быт и ум, то теперь, напротив того, новые требования европейского ума и наши коренные убеждения имеют одинаковый смысл. И если справедливо, что основное начало нашей православно-словенской образованности есть истинное (что, впрочем, доказывать здесь я почитаю ненужным, неуместным), если справедливо, говорю я, что это верховное, живое начало нашего просвещения есть истинное, то очевидно, что как оно некогда было источником нашей древней образованности, так теперь должно служить необходимым дополнением образованности европейской, отделяя ее от ее особенных направлений, очищая от характера исключительной рациональности и проницая новым смыслом; между тем как образованная европейская как зрелый плод всечеловеческого развития, оторванность от старого дерева, должна служить питанием для новой жизни, явиться новым возбудительным средством к развитию нашей умственной деятельности.

Поэтому любовь к образованности европейской, равно как любовь к нашей, обе совпадают в последней точке своего развития в одну любовь, в одно стремление к живому, полному, всечеловеческому и истинно христианскому просвещению...

Было время, когда, говоря: словесность , разумели обыкновенно изящную литературу; в наше время изящная литература составляет только незначительную часть словесности. Потому мы должны предупредить читателей, что, желая представить современное состояние литературы в Европе, мы по неволе должны будем обращать более внимания на произведения философские, исторические, филологические, политико-экономические, богословские, и т. п., чем собственно на произведения изящные.

Может быть, от самой эпохи так называемого возрождения наук в Европе, никогда изящная литература не играла такой жалкой роли, как теперь, особенно в последние годы нашего времени, – хотя, может быть, никогда не писалось так много во всех родах и никогда не читалось так жадно все, что пишется. Еще 18-й век был по преимуществу литературный; еще в первой четверти 19-го века чисто литературные интересы были одною из пружин умственного движения народов; великие поэты возбуждали великие сочувствия; различия литературных мнений производили страстные партии; появление новой книги отзывалось в умах, как общественное дело. Но теперь отношение изящной литературы к обществу изменилось; из великих, всеувлекающих поэтов не осталось ни одного; при множестве стихов и, скажем еще, при множестве замечательных талантов, – нет поэзии: незаметно даже ее потребности; литературные мнения повторяются без участия; прежнее, магическое сочувствие между автором и читателями прервано; из первой блистательной роли изящная словесность сошла на роль наперсницы других героинь нашего времени; мы читаем много, читаем больше прежнего, читаем все, что попало; но все мимоходом, без участия, как чиновник прочитывает входящие и исходящие бумаги, когда он их прочитывает. Читая, мы не наслаждаемся, еще меньше можем забыться; но только принимаем к соображению, ищем извлечь применение, пользу; – и тот живой, бескорыстный интерес к явлениям чисто-литературным, та отвлеченная любовь к прекрасным формам, то наслаждение стройностью речи, то упоительное самозабвение в гармонии стиха, какое мы испытали в нашей молодости, – наступающее поколение будет знать об нем разве только по преданию.

Говорят, что этому надобно радоваться; что литература потому заменилась другими интересами, что мы стали дельнее; что если прежде мы гонялись за стихом, за фразою, за мечтою, то теперь ищем существенности, науки, жизни. Не знаю, справедливо ли это; но признаюсь, мне жаль прежней, неприменяемой к делу, бесполезной литературы. В ней было много теплого для души; а что греет душу, то может быть не совсем лишнее и для жизни.

В наше время изящную словесность заменила словесность журнальная. И не надобно думать, что бы характер журнализма принадлежал одним периодическим изданиям: он распространяется на все формы словесности, с весьма немногими исключениями.

В самом деле, куда ни оглянемся, везде мысль подчинена текущим обстоятельствам, чувство приложено к интересам партии, форма принаровлена к требованиям минуты. Роман обратился в статистику нравов; – поэзия в стихи на случай ; – история, быв отголоском прошедшего, старается быть вместе и зеркалом настоящего, или доказательством какого-нибудь общественного убеждения, цитатом в пользу какого-нибудь современного воззрения; – философия, при самых отвлеченных созерцаниях вечных истин, постоянно занята их отношением к текущей минуте; – даже произведения богословские на Западе, по большей части, порождаются каким-нибудь посторонним обстоятельством внешней жизни. По случаю одного Кельнского епископа написано больше книг, чем по причине господствующего неверия, на которое так жалуется Западное духовенство.

Впрочем это общее стремление умов к событиям действительности, к интересам дня, имеет источником своим не одни личные выгоды или корыстные цели, как думают некоторые. Хотя выгоды частные и связаны с делами общественными, но общий интерес к последним происходит не из одного этого расчета. По большей части, это просто интерес сочувствия. Ум разбужен и направлен в эту сторону. Мысль человека срослась с мыслью о человечестве. Это стремление любви, а не выгоды. Он хочет знать, что делается в мире, в судьбе ему подобных, часто без малейшего отношения к себе. Он хочет знать, чтобы только участвовать мыслью в общей жизни, сочувствовать ей изнутри своего ограниченного круга.

Не смотря на то, однако, кажется, не без основания жалуются многие на это излишнее уважение к минуте, на этот всепоглощающий интерес к событиям дня, к внешней, деловой стороне жизни. Такое направление, думают они, не обнимает жизни, но касается только ее наружной стороны, ее несущественной поверхности. Скорлупа, конечно, необходима, но только для сохранения зерна, без которого она свищ; может быть, это состояние умов понятно, как состояние переходное; но бессмыслица, как состояние высшего развития. Крыльцо к дому хорошо как крыльцо; но если мы расположимся на нем жить, как будто оно весь дом, тогда нам от того может быть и тесно и холодно.

Впрочем заметим, что вопросы собственно политические, правительственные, которые так долго волновали умы на Западе, теперь уже начинают удаляться на второй план умственных движений, и хотя при поверхностном наблюдении может показаться, будто оши еще в прежней силе, потому, что по-прежнему еще занимают большинство голов, но это большинство уже отсталое; оно уже не составляет выражения века; передовые мыслители решительно переступили в другую сферу, в область вопросов общественных, где первое место занимает уже не внешняя форма, но сама внутренняя жизнь общества, в ее действительных, существенных отношениях.

Излишним считаю оговариваться, что под направлением к вопросам общественным я разумею не те уродливые системы, которые известны в мире более по шуму, ими произведенному, чем по смыслу своих недодуманных учений: эти явления любопытны только как признак, а сами по себе несущественны; нет, интерес к вопросам общественным, заменяющий прежнюю, исключительно политическую заботливость, вижу я не в том или другом явлении, но в целом направлении литературы Европейской.

Умственные движения на Западе совершаются теперь с меньшим шумом и блеском, но очевидно имеют более глубины и общности. Вместо ограниченной сферы событий дня и внешних интересов, мысль устремляется к самому источнику всего внешнего, к человеку, как он есть, и к его жизни, как она должна быть. Дельное открытие в науке уже более занимает умы, чем пышная речь в Камере. Внешняя форма судопроизводства кажется менее важною, чем внутреннее развитие справедливости; живой дух народа существеннее его наружных устроений. Западные писатели начинают понимать, что под громким вращением общественных колес таится неслышное движение нравственной пружины, от которой зависит все, и потому в мысленной заботе своей стараются перейти от явления к причине, от формальных внешних вопросов хотят возвыситься к тому объему идеи общества, где и минутные события дня, и вечные условия жизни, и политика, и философия, и наука, и ремесло, и промышленность, и сама религия, и вместе с ними словесность народа, сливаются в одну необозримую задачу: усовершенствование человека и его жизненных отношений.

Но надобно признаться, что если частные литературные явления имеют от того более значительности и, так сказать, более соку, за то литература в общем объеме своем представляет странный хаос противоречащих мнений, несвязанных систем, воздушных разлетающихся теорий, минутных, выдуманных верований, и в основании всего: совершенное отсутствие всякого убеждения, которое могло бы назваться не только общим, но хотя господствующим. Каждое новое усилие мысли выражается новою системою; каждая новая система, едва рождаясь, уничтожает все предыдущие, и уничтожая их, сама умирает в минуту рождения, так, что беспрестанно работая, ум человеческий не может успокоиться ни на одном добытом результате; постоянно стремясь к построению какого-то великого, заоблачного здания, нигде не находит опоры, чтобы утвердить хотя один первый камень для не шатающегося фундамента.

От того во всех сколько-нибудь замечательных произведениях словесности, во всех важных и не важных явлениях мысли на Западе, начиная с новейшей философии Шеллинга и оканчивая давно забытою системою Сен-Симонистов, обыкновенно находим мы две различные стороны: одна почти всегда возбуждает сочувствие в публике, и часто заключает в себе много истинного, дельного и двигающего вперед мысль: это сторона отрицательная , полемическая, опровержение систем и мнений, предшествовавших излагаемому убеждению; другая сторона, если иногда и возбуждает сочувствие, то почти всегда ограниченное и скоро проходящее: это сторона положительная , то есть, именно то, что составляет особенность новой мысли, ее сущность, ее право на жизнь за пределами первого любопытства.

Причина такой двойственности Западной мысли очевидна. Доведя до конца свое прежнее десятивековое развитие, новая Европа пришла в противоречие с Европою старою и чувствует, что для начала новой жизни ей нужно новое основание. Основание жизни народной есть убеждение. Не находя готового, соответствующего ее требованиям, Западная мысль пытается создать себе убеждение усилием, изобрести его, если можно, напряжением мышления, – но в этой отчаянной работе, во всяком случае любопытной и поучительной, до сих пор еще каждый опыт был только противоречием другого.

Многомыслие, разноречие кипящих систем и мнений, при недостатке одного общего убеждения, не только раздробляет самосознание общества, но необходимо должно действовать и на частного человека, раздвояя каждое живое движение его души. От того, между прочим, в наше время так много талантов и нет ни одного истинного поэта. Ибо поэт создается силою внутренней мысли. Из глубины души своей должен он вынести, кроме прекрасных форм, еще самую душу прекрасного: свое живое, цельное воззрение на мир и человека. Здесь не помогут никакие искусственные устроения понятий, никакие разумные теории. Звонкая и трепещущая мысль его должна исходить из самой тайны его внутреннего, так сказать, надсознательного убеждения, и где это святилище бытия раздроблено разноречием верований, или пусто их отсутствием, там не может быть речи ни о поэзии, ни о каком могучем воздействии человека на человека.

Это состояние умов в Европе довольно новое. Оно принадлежит последней четверти девятнадцатого века. Восьмнадцатый век, хотя был по преимуществу неверующий, но тем не менее имел свои горячие убеждения, свои господствующие теории, на которых успокаивалась мысль, которыми обманывалось чувство высшей потребности человеческого духа. Когда же за порывом упоения последовало разочарование в любимых теориях, тогда новый человек не выдержал жизни без сердечных целей: господствующим чувством его стало отчаяние. Байрон свидетельствует об этом переходном состоянии, – но чувство отчаяния, по сущности своей, только минутное. Выходя из него, Западное самосознание распалось на два противоположные стремления. С одной стороны, мысль, не поддержанная высшими целями духа, упала на службу чувственным интересам и корыстным видам; отсюда промышленное направление умов, которое проникло не только во внешнюю общественную жизнь, но и в отвлеченную область науки, в содержание и форму словесности, и даже в самую глубину домашнего быта, в святость семейных связей, в волшебную тайницу первых юношеских мечтаний. С другой стороны, отсутствие основных начал пробудило во многих сознание их необходимости. Самый недостаток убеждений произвел потребность веры; но умы, искавшие веры, не всегда умели согласить ее Западных форм с настоящим состоянием Европейской науки. От того некоторые решительно отказались от последней и объявили непримиримую вражду между верою и разумом; другие же, стараясь найти их соглашение, или насилуют науку, чтобы втеснить ее в Западные формы религии, или хотят самые формы переобразовать по своей науке, или, наконец, не находя на Западе формы, соответствующей их умственным потребностям, выдумывают себе новую религию без церкви, без предания, без откровения и без веры.

Границы этой статьи не позволяют нам изложить в ясной картине того, что есть замечательного и особенного в современных явлениях словесности Германии, Англии, Франции и Италии, где тоже загорается теперь новая, достойная внимания мысль религиозно-философская. В последующих нумерах Москвитянина надеемся мы представить это изображение со всевозможным беспристрастием. – Теперь же в беглых очерках постараемся обозначить в иностранных словесностях только то, что они представляют самого резко замечательного в настоящую минуту.

В Германии господствующее направление умов до сих пор остается преимущественно философское; к нему примыкает, с одной стороны, направление исторически-теологическое, которое есть следствие собственного, более глубокого развития мысли философской, а с другой, направление политическое, которое, кажется, по большей части надобно приписать чужому влиянию, судя по пристрастию замечательнейших писателей этого рода к Франции и ее словесности. Некоторые из этих Немецких патриотов доходят до того, что ставят Вольтера, как философа, выше мыслителей Германских.

Новая система Шеллинга, так долго ожидавшая, так торжественно принятая, не согласовалась, кажется, с ожиданиями Немцев. Его Берлинская аудитория, где в первый год его появления с трудом можно было найти место, теперь, как говорят, сделалась просторною. Его способ примирения веры с философией не убедил до сих пор ни верующих, ши философствующих. Первые упрекают его за излишние права разума и за тот особенный смысл, который он влагает в свои понятия о самых основных догматах Христианства. Самые близкие друзья его видят в нем только мыслителя на пути к вере. «Я надеюсь, – говорит Неандер, (посвящая ему новое издание своей церковной истории) – я надеюсь, что милосердый Бог скоро соделает вас вполне нашим». Философы, напротив того, оскорбляются тем, что он принимает, как достояние разума, веры, не развитые из разума по законам логической необходимости. «Если бы система его была сама святая истина, – говорят они, – то и в таком случае она не могла бы быть приобретением философии, покуда не явится собственным ее произведением».

Этот, по крайней мере, наружный неуспех дела всемирно значительного, с которым соединялось столько великих ожиданий, основанных на глубочайшей потребности духа человеческого, смутил многих мыслителей; но вместе был причиною торжества для других. И те и другие забыли, кажется, что новотворческая мысль вековых гениев должна быть в разногласии с ближайшими современниками. Страстные Гегельянцы, вполне довольствуясь системою своего учителя и не видя возможности повести мысль человеческую далее показанных им границ, почитают святотатственным нападением на самую истину каждое покушение ума развить философию выше теперешнего ее состояния. Но, между тем, торжество их при мнимой неудаче великого Шеллинга, сколько можно судить из философских брошюр, было не совсем основательное. Если и правда, что новая система Шеллинга в той особенности, в какой она была им изложена, нашла мало сочувствия в теперешней Германии, то тем не менее его опровержения прежних философий, и преимущественно Гегелевой, имели глубокое и с каждым днем более увеличивающееся действие. Конечно, справедливо и то, что мнения Гегельянцев беспрестанно шире распространяются в Германии, развиваясь в применениях к искусствам, литературе и всем наукам (выключая еще наук естественных); справедливо, что они сделались даже почти популярными; но за то многие из первоклассных мыслителей уже начали сознавать недостаточность этой формы любомудрия и я но чувствуют потребности нового учения, основанного на высших началах, хотя и не ясно еще видят, с какой стороны можно им ожидать ответа на эту незаглушимую стремящегося духа потребность. Так по законам вечного движения человеческой мысли, когда новая система начинает спускаться в низшие слои образованного мира, в то самое время передовые мыслители уже сознают ее неудовлетворительность и смотрят вперед, в ту глубокую даль, в голубую беспредельность, где открывается новый горизонт их зоркому предчувствию. Впрочем надобно заметить, что слово Гегельянизм не связано ни с каким определенным образом мыслей, ни с каким постоянным направлением. Гегельянцы сходятся между собой только в методе мышления и еще более в способе выражения; но результаты их методы и смысл выражаемого часто совершенно противоположны. Еще при жизни Гегеля, между ним и Гансом, гениальнейшим из его учеников, было совершенное противоречие в применяемых выводах философии. Между другими Гегельянцами повторяется то же разногласие. Так напр., образ мыслей Гегеля и некоторых из его последователей доходил до крайнего аристократизма; между тем как другие Гегельянцы проповедуют самый отчаянный демократизм; были даже некоторые, выводившие из тех же начал учение самого фанатического абсолютизма. В религиозном отношении иные держатся протестантизма в самом строгом, древнем смысле этого слова, не отступая не только от понятия, но даже от буквы учения; другие, напротив того, доходят до самого нелепого безбожия. В отношении искусства, сам Гегель начал с противоречия новейшему направлению, оправдывая романтическое и требуя чистоты художественных родов; многие Гегельянцы остались и теперь при этой теории, между тем как другие проповедуют искусство новейшее в самой крайней противоположности романтическому и при самой отчаянной неопределенности форм и смешанности характеров. Так, колеблясь между противоположными направлениями, то аристократическая, то народная, то верующая, то безбожная, – то романтическая, то ново-жизненная, – то чисто Прусская, то вдруг Турецкая, то наконец Французская, – система Гегеля в Германии имела различные характеры, и не только на этих противоположных крайностях, но и на каждой ступени их взаимного расстояния образовала и оставила особую школу последователей, которые более или менее склоняются то на правую, то на левую сторону. Потому ничто не может быть несправедливее, как приписывать одному Гегельянцу мнение другого, как это бывает иногда и в Германии, но чаще в других литературах, где система Гегеля еще не довольно известна. От этого недоразумения большая часть последователей Гегеля терпит совершенно незаслуженные обвинения. Ибо естественно, что самые резкие, самые уродливые мысли некоторых из них всего скорее распространяются в удивленной публике, как образец излишней смелости или забавной странности, и, не зная всей гибкости Гегелевой методы, многие невольно приписывают всем Гегельянцам то, что принадлежит, может быть, одному.

Впрочем, говоря о последователях Гегеля, необходимо отличать тех из них, которые занимаются приложением его методы к другим наукам, от тех, которые продолжают развивать его учение в области философии. Из первых есть некоторые писатели замечательные силою логического мышления; из вторых же до сих пор неизвестно ни одного особенно гениального, ни одного, который бы возвысился даже до живого понятия философии, проник бы далее ее внешних форм и сказал бы хотя одну свежую мысль, не почерпнутую буквально из сочинений учителя. Правда, Эрдман сначала обещал развитие самобытное, но потом однако 14 лет сряду не устает постоянно переворачивать одни и те же общеизвестные формулы. Та же внешняя формальность наполняет сочинения Розенкранца , Мишлета , Маргейнеке , Гото Рётчера и Габлера , хотя последний кроме того еще переиначивает несколько направление своего учителя и даже самую его фразеологию, – или от того, что в самом деле так понимает его, или, может быть, так хочет понять, жертвуя точностью своих выражений для внешнего блага всей школы. Вердер пользовался некоторое время репутацией особенно даровитого мыслителя, покуда ничего не печатал и был известен только по своему преподаванию Берлинским студентам; но издав логику, наполненную общих мест и старых формул, одетых в изношенное, но вычурное платье, с пухлыми фразами, он доказал, что талант преподавания еще не порука за достоинство мышления. Истинным, единственно верным и чистым представителем Гегельянизма остается до сих пор все еще сам Гегель и один он, – хотя может быть никто более его самого не противоречил в применениях основному началу его философии.

Из противников Гегеля легко было бы высчитать многих замечательных мыслителей; но глубже и сокрушительнее других, кажется нам, после Шеллинга, Адольф Тренделенбури , человек, глубоко изучивший древних философов и нападающий на методу Гегеля в самом источнике ее жизненности, в отношении чистого мышления к его основному началу. Но и здесь, как во всем современном мышлении, разрушительная сила Тренделенбурга находится в явном неравновесии с созидательною.

Нападения Гербартиянцев имеют, может быть, менее логической неодолимости, за то более существенного смысла, потому, что на место уничтожаемой системы ставят не пустоту бессмыслия, от которой ум человеческий имеет еще более отвращения, чем физическая природа; но предлагают другую, уже готовую, весьма достойную внимания, хотя еще мало оцененную систему Гербарта.

Впрочем, чем менее удовлетворительности представляет Философское состояние Германии, тем сильнее раскрывается в ней потребность религиозная. В этом отношении Германия теперь весьма любопытное явление. Потребность веры, так глубоко чувствуемая высшими умами, среди общего колебания мнений, и, может быть, вследствие этого колебания, обнаружилась там новым религиозным настройством многих поэтов, образованием новых религиозно-художнических школ и более всего новым направлением богословия. Эти явления тем важнее, что они, кажется, – только первое начало будущего, сильнейшего развития. Я знаю, что обыкновенно утверждают противное; знаю, что видят в религиозном направлении некоторых.писателей только исключение из общего, господствующего состояния умов. И в самом деле оно исключение, если судить по материальному, числительному большинству так называемого образованного класса; ибо надобно признаться, что этот класс, более чем когда-нибудь, принадлежит теперь к самой левой крайности рационализма. Но не должно забывать, что развитие мысли народной исходит не из численного большинства. Большинство выражает только настоящую минуту и свидетельствует более о прошедшей, действовавшей силе, чем о наступающем движении. Чтобы понять направление, надобно смотреть не туда,. где больше людей, но туда, где больше внутренней жизненности и где полнее соответствие мысли вопиющим потребностям века. Если же мы возмем во внимание, как приметно остановилось жизненное развитие Немецкого рационализма; как механически он двигается в несущественных формулах, перебирая одни и те же истертые положения; как всякое самобытное трепетание мысли видимо вырывается из этих однозвучных оков и стремится в другую, теплейшую сферу деятельности; – тогда мы убедимся, что Германия пережила свою настоящую философию, и что скоро предстоит ей новый, глубокий переворот в убеждениях.

Чтобы понять последнее направление ее Лютеранского богословия, надобно припомнить обстоятельства, служившие поводом к его развитию.

В конце прошедшего и в начале настоящего века, большинство Немецких теологов было, как известно, проникнуто тем популярным рационализмом, который произошел из смешения Французских мнений с Немецкими школьными формулами. Направление это распространилось весьма быстро. Землер , в начале своего поприща, был провозглашен вольнодумным новоучителем; но при конце своей деятельности и не переменяя своего направления, он же самый вдруг очутился с репутацией закоснелого старовера и гасильника разума. Так быстро и так совершенно изменилось вокруг него состояние богословского учения.

В противоположность этому ослаблению веры, в едва заметном уголке Немецкой жизни сомкнулся маленький кружок людей напряженно верующих , так называемых Пиетистов, сближавшихся несколько с Гернгутерами и Методистами.

Но 1812 год разбудил потребность высших убеждений во всей Европе; тогда, особенно в Германии, религиозное чувство проснулось опять в новой силе. Наполеона, переворот, совершившийся во всем образованном мире, опасность и спасение отечества, переначатие всех основ жизни, блестящие, молодые надежды на будущее, – все это кипение великих вопросов и громадных событий не могло не коснуться глубочайшей стороны человеческого самосознания и разбудило высшие силы его духа. Под таким влиянием образовалось новое поколение Лютеранских теологов, которое естественно вступило в прямое противоречие с прежним. Из их взаимного противодействия в литературе, в жизни и в государственной деятельности произошли две школы: одна, в то время новая, опасаясь самовластия разума, держалась строго символических книг своего исповедания; другая позволяла себе их разумное толкование. Первал, противоборствуя излишним, по ее мнению, правам философствования, примыкала крайними членами своими к пиетистам; последняя, защищая разум, граничила иногда с чистым рационализмом. Из борьбы этих двух крайностей развилось бесконечное множество средних направлений.

Между тем несогласие этих двух партий в самых важных вопросах, внутреннее несогласие разных оттенков одной и той же партии, несогласие разных представителей одного и того же оттенка, и наконец, нападения чистых рационалистов, уже не принадлежащих к числу верующих, на все эти партии и оттенки вместе взятые, – все это возбудило в общем мнении сознание необходимости более основательного изучения Священного Писания , нежели как оно совершалось до того времени, и более всего: необходимости твердого определения границ между разумом и верою. С этим требованием сошлось и частью им усилилось новое развитие исторического и особенно филологического и философского образования Германии. Вместо того, что прежде студенты университетские едва разумели по-Гречески, теперь ученики гимназии начали вступать в университеты уже с готовым запасом основательного знания в языках: Латинском, Греческом и Еврейском. Филологические и исторические кафедры занялись людьми замечательных дарований. Богословская философия считала многих известных представителей, но особенно оживило и развило ее блестящее и глубокомысленное преподавание Шлейермахера , и другое, противоположное ему, хотя не блестящее, но не менее глубокомысленное, хотя едва понятное, но, по какому-то невыразимому, сочувственному сцеплению мыслей, удивительно увлекательное преподавание профессора Дауба . К этим двум системам примкнула третья, основанная на философии Гегеля. Четвертая партия состояла из остатков прежнего Брейтшнейдеровского популярного рационализма. За ними начинались уже чистые рационалисты, с голым философствованием без веры.

Чем ярче определялись различные направления, чем многостороннее обрабатывались частные вопросы, тем труднее было их общее соглашение.

Между тем сторона преимущественно верующих, строго держась своих символических книг, имела великую внешнюю выгоду над другими: только последователи Аугсбургского исповедания, пользовавшегося государственным признанием, вследствие Вестфальского мира, могли иметь право на покровительство государственной власти. Вследствие этого многие из них требовали удаления противомыслящих от занимаемых ими мест.

С другой стороны, эта самая выгода была, может быть, причиною их малого успеха. Против нападения мысли прибегать под защиту внешней силы – для многих казалось признаком внутренней несостоятельности. К тому же в их положении была еще другая слабая сторона: самое Аугсбургское исповедание основалось на праве личного толкования. Допускать это право до 16-го века и не допускать его после – для многих казалось другим противоречием. Впрочем, от той или от другой причины, но рационализм, приостановленный на время и не побежденный усилиями за- конно-верующих, стал снова распространяться, действуя теперь уже с удвоенной силой, укрепившись всеми приобретениями науки, покуда, наконец, следуя неумолимому течению силлогизмов, оторванных от веры, он достиг самых крайних, самых отвратительных результатов.

Так результаты, обнаружившие силу рационализма, служили вместе и его обличением. Если они могли принести некоторый минутный вред толпе, подражательно повторяющей чужие мнения; за то люди, откровенно искавшие твердого основания, тем яснее отделились от них и тем решительнее избрали противоположное направление. Вследствие этого, прежнее воззрение многих протестантских теологов значительно изменилось.

Есть партия, принадлежащая самому последнему времени, которая смотрит на протестантизм уже не как на противоречие католицизму, но напротив Папизм и Тридентский Собор отделяет от католицизма и видит в Аугсбургском исповедании самое законное, хотя еще не последнее выражение беспрерывно развивающейся Церкви. Эти протестантские теологи, даже в средних веках, признают уже не уклонение от Христианства, как говорили Лютеранские богословы до сих пор, но его постепенное и необходимое продолжение, почитая не только внутреннюю, но даже и внешнюю непрерывающуюся церковность одним из необходимых элементов Христианства. – Вместо прежнего стремления оправдывать все восстания против Церкви Римской, теперь они склонны более к их осуждению. Охотно обвиняют Вальденсов и Виклифитов, с которыми прежде находили так много сочувствия; оправдывают Григория VII и Иннокентия III, и даже осуждают Гуся, за сопротивление законной власти Церкви , – Гуся, которого сам Лютер, как говорит предание, называл предшественником своей лебединой песни.

Согласно с таким направлением, они желают некоторых изменений в своем богослужении и особенно, по примеру Епископальной Церкви, хотят дать больший перевес части собственно литургической над проповедь ю. С этою целью переведены все литургии первых веков, и составлено самое полное собрание всех старых и новых церковных песен. В деле пасторства требуют они не только поучений в храме, но и увещаний на домах, вместе с постоянным наблюдением за жизнью прихожан. К довершению всего, они желают возвратить в обычай прежние церковные наказания, начиная от простого увещания до торжественного извержения, и даже восстают против смешанных браков. И то и другое в Старо-Лютеранской церкви уже не желание, но догма введенная в действительную жизнь.

Впрочем само собою разумеется, что такое направление принадлежит не всем, но только некоторым протестантским богословам. Мы заметили его более потому, что оно новое, чем потому, что оно сильное. И не надобно думать, чтобы вообще законно-верующие Лютеранские теологи, одинаково признающие свои символические книги и согласные между собой в отвержении рационализма, были от того согласны в самой догматике. Напротив, разногласия их еще существеннее, чем может представиться с первого взгляда. Так, например, Юлиус Мюллер , который почитается ими за одного из самых законномыслящих, тем не менее отступает от других в своем учении о грехе ; не смотря на то, что этот вопрос едва ли не принадлежит к самым центральным вопросам богословия. " Гетстенберг , самый жестокий противник рационализма, не у всех находит сочувствие к этой крайности своего ожесточения, а из числа ему сочувствующих весьма многие разногласят с ним в некоторых частностях его учения, как, например, в понятии о Пророчестве , – хотя особенное понятие о пророчестве непременно должно вести за собою особенное понятие о самом отношении человеческой натуры к Божеству, то есть, о самой основе догматики. Толук , самый тепломыслящий в своем веровании и самый тепловерующий в своем мышлении, обыкновенно почитается своею партией за излишне либерального мыслителя, – между тем как то или другое отношение мышления к вере, при последовательном развитии, должно изменить весь характер вероучения. Неандеру ставят в вину его всепрощающую терпимость и мягкосердечное сочувствие с иноучениями, – особенность, которая не только определяет его отличительное воззрение на историю церкви, но вместе и на внутреннее движение человеческого духа вообще, и следовательно отделяет самую сущность его учения от других. Ничь и Люкке тоже во многом несогласны с своею партией. Каждый влагает в свое исповедание отличительность своей личности. Не смотря на то, однако же, Бекк , один из замечательнейших представителей нового верующего направления, требует от протестантских теологов составления общей, полной, наукообразной догматики, чистой от личных мнений и независимой от временных систем. Но, сообразив все сказанное, мы можем, кажется, иметь некоторое право сомневаться в удобоисполнимости этого требования. –

О новейшем состоянии Французской литературы мы скажем только весьма немногое, и то, может быть, лишнее, потому, что словесность Французская известна Русским читателям вряд ли не более отечественной. Заметим только противоположность направления Французского ума направлению мысли Немецкой. Здесь каждый вопрос жизни обращается в вопрос науки; там каждая мысль науки и литературы обращается в вопрос жизни. Знаменитый роман Сю отозвался не столько в литературе, сколько в обществе; результаты его были: преобразование в устройстве тюрьм, составление человеколюбивых обществ и т. и. Другой выходящий теперь роман его, очевидно, обязан своим успехом качествам не литературным. Бальзак, имевший такой успех до 1830 года потому, что описывал господствовавшее тогда общество, – теперь почти забыт именно по этой же причине. Спор духовенства с университетом, который в Германии породил бы отвлеченные рассуждения об отношении философии и веры, государства и религии, подобно спору о Кёльнском епископе, во Франции возбудил только большее внимание к настоящему состоянию народного воспитания, к характеру деятельности Иезуитов и к современному направлению общественной образованности. Всеобщее религиозное движение Европы выразилось в Германии новыми догматическими системами, историческими и филологическими розысканиями и учеными философскими толкованиями; во Франции, напротив того, оно едва ли произвело одну или две замечательные книги, но тем сильнее обнаружилось в религиозных обществах, в политических партиях и в миссионерском действии духовенства на народ. Науки естественные, которые достигли такого огромного развития во Франции, не смотря на то, однако же, не только исключительно основываются на одной эмпирии, но и в самой полноте развития своего чуждаются спекулятивного интереса, заботясь преимущественно о применении к делу, о пользах и выгодах существования, – между тем как в Германии каждый шаг в изучении природы определен с точки философского воззрения, включен в систему и оценен не столько по своей пользе для жизни, сколько по отношению своему к умозрительным началам. Таким образом в Германии теология и философия составляют в наше время два важнейшие предмета общего внимания, и соглашение их есть теперь господствующая потребность Германской мысли. Во Франции, напротив того, философское развитие составляет не потребность, но роскошь мышления. Существенный вопрос настоящей минуты состоит там в соглашении и общества. Писатели религиозные, вместо догматического развития, ищут действительного применения, между тем как мыслители политические, даже не проникнутые убеждением религиозным, изобретают убеждения искусственные, стремясь достигнуть в них безусловности веры и ее надразумной непосредственности.

Современное и почти равносильное возбуждение этих двух интересов: религиозного и общественного, двух противоположных концов, может быть, одной разорванной мысли, – заставляет нас предполагать, что участие нынешней Франции в общем развитии человеческого просвещения, ее место в области науки вообще, должно определиться тою особенною сферою, откуда исходят оба и где смыкаются в одно эти два различные направления. Но какой результат произойдет от этого устремления мысли? Родится ли от того новая наука: наука общественного быта , – как в конце прошедшего века, от совместного действия философского и общественного настроения Англии, родилась там новая наука народного богатства ? Или действие современного Французского мышления ограничится только изменением некоторых начал в других науках? Суждено ли Франции совершить или только предначать это изменение? Отгадывать это теперь было бы пустою мечтательностью. Новое направление только начинает, и то едва заметно, выказываться в словесности, – еще несознанное в своей особенности, еще несобранное даже в один вопрос. Но во всяком случае это движение науки во Франции не может не казаться нам значительнее всех других стремлений ее мышления, и особенно любопытно видеть, как оно начинает выражаться в противоречии прежним началам политической экономии, – науки, с предметом которой оно более всего соприкасается. Вопросы о конкуренции и монополии, об отношении избытка произведений роскоши к довольству народному, дешевизны изделий к бедности работников, государственного богатства к богатству капиталистов, ценности работы к ценности товара, развития роскоши к страданиям нищеты, насильственной деятельности к умственному одичанию, здоровой нравственности народа к его индустриальной образованности, – все эти вопросы представляются многими в совершенно новом виде, прямо противном прежним воззрениям политической экономии, и возбуждают теперь заботу мыслителей. Мы не говорим, чтобы новые воззрения вошли уже в науку. Для этого они еще слишком  незрелы, слишком односторонни, слишком проникнуты ослепляющим духом партии, затемнены самодовольством ново-рождения. Мы видим, что до сих пор самые новейшие курсы политической экономии составляются еще по прежним началам. Но вместе с тем мы замечаем, что к новым вопросам возбуждено внимание, и хотя не думаем, чтобы во Франции могли они найти свое окончательное решение, но не можем однако же не сознаться, что ее словесности предназначено первой внести этот новый элемент в общую лабораторию человеческого просвещения.

Это направление Французского мышления происходит, кажется, из естественного развития всей совокупности Французской образованности. Крайняя бедность низших классов служила к тому только внешним, случайным поводом, а не была причиною, как думают некоторые. Доказательства этому можно найти во внутренней несвязности тех воззрений, для которых народная бедность была единственным исходом, и еще более в том обстоятельстве, что бедность низших классов несравненно значительнее в Англии, чем во Франции, хотя там господствующее движение мысли приняло совершенно другое направление.

В Англии вопросы религиозные хотя возбуждаются положением общественным, но тем не менее переходят в споры догматические, как, например, в Пусеизме и у его противников; вопросы общественные ограничиваются местными требованиями, или подымают крик (а cry, как говорят Англичане), выставляют знамя какого-нибудь убеждения, которого значение заключается не в силе мысли, но в силе интересов, ему соответствующих и вокруг него собирающихся.

По наружной форме, образ мыслей Французов часто весьма сходен с образом мыслей Англичан. Это сходство проистекает, кажется, из одинаковости принятых ими философских систем. Но внутренний характер мышления этих двух народов также различен, как оба они различны от характера мышления Немецкого. Немец трудолюбиво и совестливо вырабатывает свое убеждение из отвлеченных выводов своего разума; Француз берет его, не задумавшись, из сердечного сочувствия к тому или другому мнению; Англичанин арифметически рассчитывает свое положение в обществе и, по итогу своих расчетов, составляет свой образ мыслей. Названия: Виг, Тори, Радикал, и все бесчисленные оттенки Английских партий выражают не личную особенность человека, как во Франции, и не систему его философского убеждения, как в Германии, но место, которое он занимает в государстве. Англичанин упрям в своем мнении, потому, что оно в связи с его общественным положением; Француз часто жертвует своим положением для своего сердечного убеждения; а Немец, хотя и не жертвует одним другому, но за то мало и заботится о их соглашении. Французская образованность движется посредством развития господствующего мнения, или моды; Английская – посредством развития государственного устройства; Немецкая – посредством кабинетного мышления. От того Француз силен энтузиазмом, Англичанин – характером, Немец – абстрактно-систематическою фундаментальностью.

Но чем более, как в наше время, сближаются словесности и личности народные, тем более изглаживаются их особенности. Между писателями Англии, пользующимися более других знаменитостью литературного успеха, два литератора, два представителя современной словесности, совершенно противоположные в своих направлениях, мыслях, партиях, целях и воззрениях, не смотря на то однако же, оба, в различных видах, обнаруживают одну истину: что пришел час, когда островитянская отделенность Англии начинает уже уступать всеобщности континентального просвещения и сливаться с ним в одно сочувствующее целое. Кроме этого сходства, Карлиль и Дизраели не имеют между собою ничего общего. Первый носит глубокие следы Германских пристрастий. Слог его, наполненный, как говорят Английские критики, неслыханным доселе Германизмом, встречает во многих глубокое сочувствие. Мысли его облечены в Немецкую мечтательную неопределенность; направление его выражает интерес мысли, вместо Английского интереса партии. Он не преследует старого порядка вещей, не противится движению нового; он оценяет оба, он любит оба, уважает в обоих органическую полноту жизни, и, сам принадлежа к партии прогресса, самым развитием ее основного начала уничтожает исключительное стремление к нововведениям.  Таким образом здесь, как и во всех современных явлениях мысли в Европе, новейшее направление противоречит новому , разрушившему старое .

Дизраели не заражен никаким иноземным пристрастием. Он представитель юной Англии , – круга молодых людей, выражающих особый, крайний отдел партии Тори. Однако не смотря на то, что молодая Англия действует во имя самой крайности сохранительных начал, но, если верить роману Дизраели, самая основа их убеждений совершенно разрушает интересы их партии. Они хотят удержать старое, но не в том виде, как оно существует в теперешних формах, а в его прежнем духе, требующем формы, во многом противоположной настоящему. Для пользы аристократии, хотят они живого сближения и сочувствия всех классов; для пользы церкви Англиканской, желают ее уравнения в правах с церковью Ирландскою и другими разномыслящими; для поддержания перевеса земледельческого, требуют уничтожения хлебного закона, ему покровительствующего. Одним словом, воззрение этой партии Тори очевидно разрушает всю особенность Английского Торизма, а вместе с тем и все отличие Англии от других государств Европы.

Но Дизраели жид, и потому имеет свои особенные виды, которые не позволяют нам вполне полагаться на верность изображенных им убеждений молодого поколения. Только необыкновенный успех его романа, лишенного впрочем достоинств собственно литературных, и более всего успех автора, если верить журналам, в высшем Английском обществе, дает некоторое правдоподобие его изложению.

Исчислив таким образом замечательнейшие движения литератур Европы, мы спешим повторить сказанное нами в начале статьи, что, обозначая современное, мы не имели в виду представить полной картины настоящего состояния словесностей. Мы хотели только указать на их последние направления, едва начинающие высказываться в новых явлениях.

Между тем, если мы соберем все замеченное нами в один итог и сообразим его с тем характером Европейского просвещения, который, хотя развился прежде, но продолжает еще до сих пор быть господствующим, то с этой точки зрения откроются нам некоторые результаты, весьма важные для уразумения нашего времени. – Отдельные роды словесности смешались в одну неопределенную форму.

– Отдельные науки не удерживаются более в своих прежних границах, но стремятся сблизиться с науками, им смежными, и в этом расширении пределов своих примыкают к своему общему центру – философии.

– Философия в последнем окончательном развитии своем ищет такою начала, в признании которою она могла бы слиться с верою в одно умозрительное единство.

– Отдельные Западные народности, достигнув полноты своею развития, стремятся уничтожить разделяющие их особенности и сомкнуться в одну обще-Европейскую образованность.

Этот результат тем замечательнее, что он развился из направления ему прямо противоположного. Преимущественно произошел он из стремлений каждого народа изучить, восстановить и сохранить свою национальную особенность. Но эти стремления чем глубже развивались в исторических, философских и общественных выводах, чем более доходили до коренных основ отделенных народностей, тем яснее встретили в них начала не особенные, но общие Европейские, равно принадлежащие всем частным национальностям. Ибо в общей основе Европейской жизни лежит одно господствующее начало.

– Между тем это господствующее начало Европейской жизни, отделяясь от народностей, тем самым является уже как отжившее, как прошедшее по смыслу своему, хотя еще продолжающееся по факту. От того современная особенность Западной жизни заключается в том общем, более или менее ясном сознании, что это начало Европейской образованности, развивавшееся во всей истории Запада, в наше время оказывается уже неудовлетворительным для высших требований просвещения . Заметим также, что и это сознание неудовлетворительности Европейской жизни вышло из сознания прямо ему противоположного, из убеждения недавно прошедшего времени, что Европейское просвещение есть последнее и высшее звено человеческого развития. Одна крайность обратилась в другую.

– Но сознавая неудовлетворительность Европейской образованности, общее чувство тем самым отличает ее от других начал всечеловеческого развития и, обозначая его как особенное, обнаруживает нам отличительный характер За падного просвещения в его частях и совокупности, как преимущественное стремление к личной и самобытной разумности в мыслях, в жизни, в обществе и во всех пружинах и формах человеческого бытия. Этот характер безусловной разумности родился также из предшествовавшего ему, давно прошедшего стремления, из прежнего усилия – не воспитать, но насильственно запереть мысль в одной схоластической системе.

– Но если общее ощущение неудовлетворительности самых начал Европейской жизни есть не что иное, как темное или ясное сознание неудовлетворительности безусловного разума , то, хотя оно и производит стремление к религиозности вообще , однако, по самому происхождению своему из развития разума, не может подчиниться такой форме веры, которая бы совершенно отвергала разум, – ни удовлетвориться такою, которая бы поставляла веру в его зависимость.

– Искусства, поэзия и даже едва ли не всякая творческая мечта только до тех пор были возможны в Европе, как живой, необходимый элемент ее образованности, покуда господствующий рационализм в ее мысли и жизни не достиг последнего, крайнего звена своего развития; ибо теперь они возможны только как театральная декорация, не обманывающая внутреннего чувства зрителя, который прямо принимает ее за искусственную неправду, забавляющую его праздность, но без которой его жизнь не потеряет ничего существенного. Правда для поэзии Западной может воскреснуть только тогда, когда новое начало будет принято в жизнь Европейского просвещения .

Этому отчуждению искусства от жизни предшествовал период всеобщего стремления к художественности, окончившийся вместе с последним художником Европы – с великим Гете, который выразил поэзии второю частью своего Фауста. Беспокойство мечтательности перешло в заботы промышленности. Но в наше время разногласие поэзии с жизнью еще яснее обнаружилось.

– Изо всего сказанного следует еще, что современный характер Европейского просвещения, по своему историческому, философскому и жизненному смыслу, совершенно однозначителен с характером той эпохи Римско-Греческой образованности, когда, развившись до противоречия самой себе, она по естественной необходимости должна была принять в себя другое, новое начало, хранившееся у других племен, не имевших до тою времени всемирно-исторической значительности .

Каждое время имеет свой господствующий, свой жизненный вопрос, над всеми преобладающий, все другие в себе вмещающий, от которого одного зависит их относительная значительность и ограниченный смысл. Если же справедливо все замеченное нами о настоящем состоянии Западной образованности, то нельзя не убедиться, что на дне Европейского просвещения, в наше время, все частные вопросы о движениях умов, о направлениях науки, о целях жизни, о различных устройствах обществ, о характерах народных, семейных и личных отношений, о господствующих началах внешнего и самого внутреннего быта человека, – все сливаются в один существенный, живой, великий вопрос об отношении Запада к тому незамеченному до сих пор началу жизни, мышления и образованности, которое лежит в основании мира Православно-Славянского.

Когда же мы от Европы обратимся к нашему отечеству, от этих общих результатов, выведенных нами из словесностей Западных, перейдем к обозрению словесности в нашем отечестве, то увидим в ней странный хаос недоразвитых мнений, противоречащих стремлений, разногласных отголосков всех возможных движений словесностей: Германской, Французской, Английской, Итальянской, Польской, Шведской, разнообразное подражание всем возможным и невозможным Европейским направлениям. Но об этом надеемся мы иметь удовольствие говорить в следующей книге.

В первой статье нашего обозрения сказали мы, что словесность Русская представляет совокупность всех возможных влияний различных литератур Европейских. Доказывать истину этого замечания кажется нам излишним: каждая книга может служить для того очевидным свидетельством. Объяснять это явление мы также почитаем неуместным: причины его в истории нашей образованности. Но заметив его, сознав это всеприемлющее сочувствие, эту безусловную зависимость нашей словесности от различных словесностей Запада, мы в этом самом характере нашей литературы видим, вместе с наружным сходством, и коренное отличие ее от всех литератур Европейских.

Развернем нашу мысль.

История всех словесностей Запада представляет нам неразрывную связь между движениями литературы и всею совокупностью народной образованности. Такая же неразрывная связь существует между развитием образованности и первыми элементами, из которых слагается народная жизнь. Известные интересы выражаются в соответственном устройстве понятий; определенный образ мыслей опирается на известные отношения жизни. Что один испытывает без сознания, то другой ищет постигнуть мыслью и выражает отвлеченною формулой, или, сознавая в сердечном движении, изливает в поэтических звуках. Сколь ни отличны кажутся, с первого взгляда, несвязные, безотчетные понятия простого ремесленника или безграмотного пахаря, от пленительно-стройных миров художественной фантазии поэта, или от глубокой систематической думы кабинетного мыслителя, но при внимательном рассмотрении очевидно, что между ними лежит та же внутренняя постепенность, та же органическая последовательность, какая существует между семенем, цветком и плодом одного дерева.

Как язык народа представляет отпечаток его природной логики и, если не выражает его образа мыслей вполне, то, по крайней мере, представляет в себе то основание, из которого беспрестанно и естественно исходит его умственная жизнь; так и разорванные, не развитые понятия народа, еще не мыслящего, образуют тот корень, из которого вырастает высшая образованность нации. От того все отрасли просвещения, находясь в живом сопроницании, составляют одно неразрывно сочлененное целое.

По этой причине, всякое движение в литературе Западных народов истекает из внутреннего движения их образованности, на которую в свою очередь действует литература. Даже те словесности, которые подчиняются влиянию других народов, принимают это влияние только тогда, когда оно соответствует требованиям их внутреннего развития, и усвояют его только в той мере, в какой оно гармонирует с характером их просвещения. Иноземное для них не противоречие их особенности, но только ступень в лестнице их собственного восхождения. Если мы видим, что в теперешнюю минуту все словесности сочувствуют друг другу, сливаются, так сказать, в одну обще-Европейскую литературу, – то это могло произойти единственно от того, что образованности различных народов развились из одинакового начала и, проходя каждая своим путем, достигли наконец одинакового результата, одинакового смысла умственного бытия. Но не смотря на это сходство, и теперь еще Француз не только не вполне принимает Немецкую мысль, но может быть даже не вполне и понимает ее. В Германии большею частью офранцуживаются Жиды, воспитавшиеся в разрыве с народными убеждениями и только впоследствии принявшие философское . Англичане еще менее могут освободиться от своих национальных особенностей. В Италии и Испании, хотя и заметно влияние литературы Французской, но это влияние более мнимое, чем существенное, и Французские готовые формы служат только выражением внутреннего состояния их собственной образованности; ибо не Французская литература вообще, но одна словесность XVIII века господствует до сих пор в этих запоздалых землях .

Эта национальная крепость, эта живая целость образованности Европейских народов, не смотря на ложность или истину направления, сообщает литературе их особенное значение. Она служит там не забавою некоторых кругов, не украшением салонов, не роскошью ума, без которой можно обойтись, и не школьною задачей учащихся; но является необходимою, как естественный процесс умственного дыхания, как прямое выражение и вместе как неизбежное условие всякого развития образованности. Несознанная мысль, выработайная историей, выстраданная жизнью, потемненная ее многосложными отношениями и разнородными интересами, восходит силою литературной деятельности по лестнице умственного развития, от низших слоев общества до высших кругов его, от безотчетных влечений до последних ступеней сознания, и в этом виде является она уже не остроумною истиною, не упражнением в искусстве риторики или диалектики, но внутренним делом самопознания более или менее ясного, более или менее правильного, но во всяком случае существенно значительного. Таким образом вступает она в сферу общего всечеловеческого просвещения, как живой неизъемлемый элемент, как личность с голосом в деле общего совета; но к внутреннему своему основанию, к началу своего исхода возвращается она, как вывод разума к неразгаданным обстоятельствам, как слово совести к безотчетным влечениям. Конечно, этот разум, эта совесть могут быть затемнены, испорчены; но эта порча зависит не от места, которое литература занимает в образованности народа, а от искажения его внутренней жизни; как в человеке ложность разума и растленность совести происходит не от сущности разума и совести, но от его личной испорченности.

Одно государство, между всех Западных соседей наших, представило пример противного развития. В Польше, действием католицизма, высшия сословия весьма рано отделились от остального народа, не только нравами, как это было и в остальной Европе, но и самым духом своей образованности, основными началами своей умственной жизни. Отделение это остановило развитие народного просвещения и тем более ускорило образованность оторванных от него высших классов. Так тяжелый экипаж, заложенный гусем, станет на месте, когда лопнут передние постромки, между тем как оторванный форрейтер тем легче уносится вперед. Не стесненная особенностью народного быта, ни обычаями, ни преданиями старины, ни местными отношениями, ни господствующим образом мыслей, ни даже особенностью языка, воспитанная в сфере отвлеченных вопросов, Польская аристократия в 15 и 16-м веке была не только самою образованною, но и самою ученою, самою блестящею во всей Европе. Основательное знание иностранных языков, глубокое изучение древних классиков, необыкновенное развитие умственных и общежительных дарований, удивляли путешественников и составляли всегдашний предмет реляций наблюдательных папских нунциев того времени . Вследствие этой образованности, литература была изумительно богата. Ее составляли ученые комментарии древних классиков, удачные и неудачные подражания, писанные частью на щегольском Польском, частью на образцовом Латинском языке, многочисленные и важные переводы, из коих некоторые до сих пор почитаются образцовыми, как например, перевод Тасса; другие доказывают глубину просвещения, как например, перевод всех сочинений Аристотеля, сделанный еще в 16-м веке. В одно царствование Сигизмунда Ш-го блистало 711 известных литературных имен, и более чем в 80-ти городах беспрестанно работали типографии . Но между этим искусственным просвещением и естественными элементами умственной жизни народа не было ничего общего. От того в целой образованности Польши произошло раздвоение. Между тем как ученые паны писали толкования на Горация, переводили Тасса и неоспоримо сочувствовали всем явлениям современного им Европейского просвещения, – это просвещение отражалось только на поверхности жизни, не вырастая из корня, и таким образом, лишенная самобытного развития, вся эта отвлеченная умственная деятельность, эта ученость, этот блеск, эти таланты, эти славы, эти цветы, сорванные с чужих полей, вся эта богатая литература исчезла почти без следа для образованности Польской, и совершенно без следа для просвещения общечеловеческого, для той Европейской образованности, которой она была слишком верным отражением . Правда, одним явлением в области наук гордится Польша, одну дань принесла она в сокровищницу всечеловеческого просвещения: великий Коперник был Поляк; но не забудем и то, что Коперник в молодости своей оставил Польшу и воспитывался в Германии.

Слава Богу: между теперешнею Россией и старою Польшей нет ни малейшего сходства, и потому, я надеюсь, никто не упрекнет меня в неуместном сравнении и не перетолкует слов моих в иной смысл, если мы скажем, – что в отношении к литературе у нас заметна такая же отвлеченная искусственность, такие же цветы без корня, сорванные с чужих полей. Мы переводим, подражаем, изучаем чужие словесности, следим за их малейшими движениями,

Богословы-ораторы, посланные (из Польши) на Базельский Собор, заняли там первое место после Боннонских Туллиев.

Казимир Ягайдович завел множество Латинских школ и очень заботился о распространении языка Латинского в Польше; он даже издал строгое постановление, чтобы каждый, кто ищет какую-нибудь значительную должность, умел хорошо говорить на языке Латинском. С тех пор и вошло в обычай, что каждый Польский шляхтич говорил по-Латыне... Даже и женщины ревностно занимались Латинским языком. Яноцкий говорит, между прочим, что Елисавета, жена Казимира ИИ-го, сама написала сочинение: De institutione regii pueri.

Как прежде математика, юриспруденция, так в это время расцвели в Польше науки изящные, и быстро поднялось изучение Латыни.

Иор. Луд. Дециус (современник Сигизмунда I-го) свидетельствует, что у Сарматов редко встретишь человека из хорошей фамилии, который бы не знал трех или четырех языков, а по-Латыне знают все.

Королева Варвара, жена Сигизмунда, не только совершенно понимала Латинских классиков, но и писала к королю, своему мужу, по-Латыне....

И среди Лациума, говорит Кромер, не нашлось бы столько людей, могущих доказать свое знание Латинского языка. Даже девушки, как из шляхетных, так и из простых семей, и по домам и по монастырям, равно хорошо читают и пишут по-Польски и по-Латыне. – А в собрании писем от 1390 г. по 1580 гг. Камусара, современный писатель, говорит, что из ста шляхтичей едва ли можно отыскать двух, которые бы не знали языков: Латинского, Немецкого и Итальянского. Они научаются им в школах, и это делается само собою, потому что нет в Польше такой бедной деревеньки, или даже корчмы, где бы не нашлись люди, владеющие этими тремя языками, и в каждой, даже и самой маленькой деревеньке есть школа (см. Mémoires de F. Choisnin). Этот важный факт имеет в глазах наших весьма глубокое значение. А между тем, продолжает автор, язык народный по большей части оставался только в устах простолюдинов

Жажда Европейской славы принуждала писать на всеобщем, Латинском языке; за то Польские поэты получали венцы от Германских императоров и от пап, а политики приобретали дипломатические связи

До какой степени Польша в ХV и в ХVI веке превосходила другие народы в знании древних литератур, видно из множества свидетельств, особенно иностранных. Де-Ту, в своей истории, под годом 1573, описывая прибытие Польского посольства во Францию, говорит, что из многочисленной толпы Поляков, въехавших в Париж на пятидесяти рыдванах, запряженных четвернями, не было ни одного, который бы не говорил по-Латыне в совершенстве; что Французские дворяне краснели от стыда, когда на вопросы гостей они должны были только подмигивать; что при целом дворе нашлись только двое, которые усвояем себе чужие мысли и системы, и эти упражнения составляют украшения наших образованных гостиных, иногда имеют влияние на самые действия нашей жизни, но, не быв связаны с коренным развитием нашей, исторически нам данной образованности, они отделяют нас от внутреннего источника отечественного просвещения, и вместе с тем делают нас бесплодными и для общего дела просвещения всечеловеческого. Произведения нашей словесности, как отражения Европейских, не могут иметь интереса для других народов, кроме интереса статистического, как показания меры наших ученических успехов в изучении их образцов. Для нас самих они любопытны как дополнение, как объяснение, как усвоение чужих явлений; но и для нас самих, при всеобщем распространении знания иностранных языков, наши подражания остаются всегда несколько ниже и слабее своих подлинников.

Само собою разумеется, что я говорю здесь не о тех необыкновенных явлениях, в которых действует личная сила гения. Державин, Карамзин, Жуковский, Пушкин, Гоголь, хотя бы следовали чужому влиянию, хотя бы пролагали свой особенный путь, всегда будут действовать сильно, могуществом своего личного дарования, независимо от избранного ими направления. Я говорю не об исключениях, но о словесности вообще, в ее обыкновенном состоянии.

Нет сомнения, что между литературною образованностью нашею и коренными стихиями нашей умственной жизни, которые развивались в нашей древней истории и сохраняются теперь в нашем так называемом необразованном народе, существует явное разногласие. Разногласие это происходит

могли отвечать этим посланникам по-Латыне, – за что их и выставляли всегда вперед. – Знаменитый Мурет, сравнивая ученую Польшу с Италией, выражается так: который же из двух народов грубее? Не рожденный ли на лоне Италии? у них едва ли найдешь сотую часть таких, которые бы знали по-Латыне и по-Гречески, и любили бы науки. Или Поляки, у которых очень много людей, владеющих обоими этими языками, а к наукам и к искусствам они так привязаны, что весь век проводят, занимаясь ими. (см. М. Ant. Mureti Ер. 66 ad Paulum Sacratum, ed. Kappii, p. 536). – То же говорит знаменитый член ученого Триумвирата, Юст Липсий (один из первых филологов того времени), в письме к одному из своих приятелей, жившему тогда в Польше: Как же мне удивляться твоим знаниям? Ты живешь между теми людьми, которые были некогда народом варварским; а теперь мы перед ними варвары. Они приняли Муз, презренных и изгнанных из Греции и Лациума, в свои радушные и гостеприимные объятия (см. Epist. Cont. ad Germ, et Gail. ер. 63). не от различия степеней образованности, но от совершенной их разнородности. Те начала умственной, общественной, нравственной и духовной жизни, которые создали прежнюю Россию и составляют теперь единственную сферу ее народного быта, не развились в литературное просвещение наше, но остались нетронутыми, оторванные от успехов нашей умственной деятельности, – между тем как мимо их, без отношения к ним, литературное просвещение наше истекает из чужих источников, совершенно несходных не только с формами, но часто даже с самыми началами наших убеждений. Вот от чего всякое движение в словесности нашей условливается не внутренним движением нашей образованности, как на Западе, но случайными для нее явлениями иностранных литератур.

Может быть, справедливо думают те, которые утверждают, что мы, Русские, способнее понять Гегеля и Гете, чем Французы и Англичане; что мы полнее можем сочувствовать с Байроном и Диккенсом, чем Французы и даже Немцы; что мы лучше можем оценить Беранже и Жорж-Занд, чем Немцы и Англичане. И в самом деле, от чего не понять нам, от чего не оценить с участием самых противоположных явлений? Если мы оторвемся от народных убеждений, то нам " не помешают тогда никакие особенные понятия, никакой определенный образ мыслей, никакие, заветные пристрастия, никакие интересы, никакие обычные правила. Мы свободно можем разделять все мнения, усваивать себе все системы, сочувствовать всем интересам, принимать все убеждения. Но подчиняясь влиянию литератур иностранных, мы не можем в свою очередь действовать на них нашими бледными отражениями их же явлений; мы не можем действовать на собственную даже литературную образованность, подчиненную прямо сильнейшему влиянию словесностей иностранных; не можем действовать и на образованность народную, потому, что между ею и нами нет умственной связи, нет сочувствия, нет общего языка.

Охотно соглашаюсь, что взглянув с этой точки на литературу нашу, я выразил здесь только одну ее сторону, и это одностороннее представление, являясь в таком резком виде, не смягченное ее другими качествами, не дает полного, настоящего понятия о целом характере нашей словесности. Но резкая, или смягченная сторона эта тем не менее существует, и существует как разногласие, которое требует разрешения.

Каким же образом может выйти литература наша из своего искусственного состояния, получить значительность, которой она до сих пор не имеет, прийти в согласие со всею совокупностью нашей образованности и явиться вместе и выражением ее жизни и пружиною ее развития?

Здесь слышатся иногда два мнения, оба равно односторонние, равно неосновательные, оба равно невозможные.

Некоторые думают, что полнейшее усвоение иноземной образованности может со временем пересоздать всего Русского человека, как оно пересоздало некоторых пишущих и не пишущих литераторов, и тогда вся совокупность образованности нашей придет в согласие с характером нашей литературы. По их понятию, развитие некоторых основных начал должно изменить наш коренной образ мыслей, переиначить наши нравы, наши обычаи, наши убеждения, изгладить нашу особенность и таким образом сделать нас Европейски просвещенными.

Стоит ли опровергать такое мнение?

Ложность его, кажется, очевидна без доказательства. Уничтожить особенность умственной жизни народной так же невозможно, как невозможно уничтожить его историю. Заменить литературными понятиями коренные убеждения народа так же легко, как отвлеченною мыслью переменить кости развившегося организма. Впрочем, Если бы мы и могли допустить на минуту, что предположение это может в самом деле исполниться, то в таком случае единственный результат его заключался бы не в просвещении, а в уничтожении самого народа. Ибо что такое народ, если не совокупность убеждений, более или менее развитых в его нравах, в его обычаях, в его языке, в его понятиях сердечных и умственных, в его религиозных, общественных и личных отношениях, одним словом, во всей полноте его жизни? К тому же мысль, вместо начал нашей образованности ввести у нас начала образованности Европейской, уже и потому уничтожает сама себя, что в конечном развитии просвещения Европейского нет начала господствующего. Одно противоречит другому, взаимно уничтожаясь. Если остается еще в Западной жизни  несколько живых истин, более или менее еще уцелевших среди всеобщего разрушения всех особенных убеждений, то яти истины не Европейские, ибо в противоречии со всеми результатами Европейской образованности; – это сохранившиеся остатки Христианских начал, которые, следовательно, принадлежат не Западу, но более нам, принявшим в его чистейшем виде, хотя, может быть, существования этих начал и не предполагают в нашей образованности безусловные поклонники Запада, не знающие смысла нашего просвещения и смешивающие в нем существенное с случайным, собственное, необходимое с посторонними искажениями чужих влияний: Татарских, Польских, Немецких и т. п.

Что же касается собственно до Европейских начал, как они выразились в последних результатах, то взятые отдельно от прежней жизни Европы!и положенные в основание образованности нового народа, – -чтб произведут они, если не жалкую карикатуру просвещения, как поэма, возникшая из правил пиитики, была бы карикатурою поэзии? Опыт уже сделан. Казалось, какая блестящая судьба предстояла Соединенным Штатам Америки, построенным на таком разумном основании, после такого великого начала! – И что же вышло? Развились одни внешние формы общества и, лишенные внутреннего источника жизни, под наружною механикой задавили человека. Литература Соединенных Штатов, по отчетам самых беспристрастных судей, служит ясным выражением этого состояния . – Огромная фабрика бездарных стихов, без малейшей тени поэзии; казенные эпитеты, ничего не выражающие и не смотря на то, постоянно повторяемые; совершенное бесчувствие ко всему художественному; явное презрение всякого мышления, не ведущего к материальным выгодам; мелочные личности без общих основ; пухлые фразы с самым узким смыслом, осквернение святых слов: человеколюбия, отечества, общественного блага, народности, до того, что употребление их сделалось даже не ханжество, но простой общепонятный штемпель корыстных расчетов; наружное уважение к внешней стороне законов, при самом наглом их нарушении; дух сообщничества из личных выгод, при некраснеющей неверности соединившихся лиц, при явном неуважении всех нравственных начал , так, что в основании всех этих умственных движений, очевидно лежит самая мелкая жизнь, отрезанная от всего, что поднимает сердце над личною корыстью, утонувшая в деятельности эгоизма и признающая своею высшею целью материальный комфорт, со всеми его служебными силами. Нет! Если уже суждено будет Русскому, за какие-нибудь нераскаянные грехи, променять свое великое будущее на одностороннюю жизнь Запада, то лучше хотел бы я замечтаться с отвлеченным Немцем в его хитросложных теориях; лучше залениться до смерти под теплым небом, в художественной атмосфере Италии; лучше закружиться с Французом в его порывистых, минутных стремлениях; лучше закаменеть с Англичанином в его упрямых, безотчетных привычках, чем задохнуться в этой прозе фабричных отношений, в этом механизме корыстного беспокойства.

Мы не удалились от своего предмета. Крайность результата, хотя и не сознанная, но логически возможная, обнаруживает ложность направления.

Другое мнение, противоположное этому безотчетному поклонению Запада и столько же одностороннее, хотя гораздо менее распространенное, заключается в безотчетном поклонении прошедшим формам нашей старины, и в той мысли, что со временем новоприобретенное Европейское просвещение опять должно будет изгладиться из нашей умственной жизни развитием нашей особенной образованности.

Оба мнения равно ложны; но последнее имеет более логической связи. Оно основывается на сознании достоинства прежней образованности нашей, на разногласии этой образованности с особенным характером просвещения Европейского, и наконец, на несостоятельности последних результатов Европейского просвещения. Можно не соглашаться с каждым из этих положений; но, раз допустивши их, нельзя упрекнуть в логическом противоречии мнения, на них основанного, как, например, можно упрекнуть мнение противоположное, проповедующее просвещение Западное и не могущее указать в этом просвещении ни на какое центральное, положительное начало, но довольствующееся какими-нибудь частными истинами или отрицательными формулами.

Между тем логическая непогрешимость не спасает мнения от существенной односторонности; напротив, придает ей еще более очевидности. Какова бы ни была образованность наша, но прошедшие ее формы, являвшиеся в некоторых обычаях, пристрастиях, отношениях и даже в языке нашем, потому именно не могли быть чистым и полным выражением внутреннего начала народной жизни, что были ее наружными формами, следовательно, результатом двух различных деятелей: одного, выражаемого начала, и другого, местного и временного обстоятельства. Потому всякая форма жизни, однажды прошедшая, уже более невозвратима, как та особенность времени, которая участвовала в ее создании. восстановить эти формы то же, что воскресить мертвеца, оживить земную оболочку души, которая уже раз от нее отлетела. Здесь нужно чудо; логики недостаточно; по несчастью, даже недостаточно и любви!

К тому же, каково бы ни было просвещение Европейское, но если однажды мы сделались его участниками, то истребить его влияние уже вне нашей силы, хотя бы мы того и желали. Можно подчинить его другому, высшему, направить к той или другой цели; но всегда останется оно существенным, уже неизъемлемым элементом всякого будущего развития нашего. Легче узнать все новое на свете, чем забыть узнанное. Впрочем, Если бы мы и могли даже забывать по произволу, Если бы могли возвратиться в ту отделенную особенность нашей образованности, из которой вышли, то какую пользу получили бы мы от этой новой отделенности? Очевидно, что рано, или поздно, мы опять пришли бы в соприкосновение с началами Европейскими, опять подверглись бы их влиянию, опять должны бы были страдать от их разногласия с нашею образованностью, прежде, чем успели бы подчинить их нашему началу; и таким образом, беспрестанно возвращались бы к тому же вопросу, который занимает нас теперь.

Но кроме всех других несообразностей этого направления, оно имеет еще и ту темную сторону, что, безусловно отвергая все Европейское, тем самым отрезывает нас от всякого участия в общем деле умственного бытия человека; ибо нельзя же забывать, что просвещение Европейское наследовало все результаты образованности Греко-Римского мира, который в свою очередь принял в себя все плоды умственной жизни всего человеческого рода. Оторванное таким образом от общей жизни человечества, начало нашей образованности, вместо того, чтобы быть началом просвещения Живого, истинного, полного, необходимо сделается началом односторонним и, следовательно, утратит все свое общечеловеческое значение.

Направление к народности истинно у нас, как высшая ступень образованности, а не как душный провинциализм. Потому, руководствуясь этою мыслью, можно смотреть на просвещение Европейское, как на неполное, одностороннее, не проникнутое истинным смыслом, и потому ложное; но отрицать его как бы не существующее, значит стеснять собственное. Если Европейское, в самом деле, ложное, если действительно противоречит началу истинной образованности, то начало это, как истинное, должно не оставлять этого противоречия в уме человека, а напротив, принять его в себя, оценить, поставить в свои границы и, подчинив таким образом собственному превосходству, сообщить ему свой истинный смысл. Предполагаемая ложность этого просвещения нисколько не противоречит возможности его подчинения истине. Ибо все ложное, в основании своем, есть истинное, только поставленное на чужое место: существенно ложного нет, как нет существенности во лжи.

Таким образом, оба противоположные взгляда на отношения коренной образованности нашей к просвещению Европейскому, оба эти крайние мнения являются равно неосновательными. Но надобно признаться, что в этой крайности развития, в какой мы представили их здесь, не существуют они в действительности. Правда, мы беспрестанно встречаем людей, которые в образе мыслей своих уклоняются более или менее на ту, или другую сторону, но односторонность свою они не развивают до последних результатов. Напротив, потому только и могут, они оставаться в своей односторонности, что не доводят ее до первых выводов, где вопрос делается ясным, ибо из области безотчетных пристрастий переходит в сферу разумного сознания, где противоречие уничтожается собственным своим выражением. От того мы думаем, что все споры о превосходстве Запада, или России, о достоинстве истории Европейской, или нашей, и тому подобные рассуждения принадлежат к числу самых бесполезных, самым пустых вопросов, какие только может придумать празднолюбие мыслящего человека.

И что, в самом деле, за польза нам отвергать, или порочить то, что было, или есть доброго в жизни Запада? Не есть ли оно, напротив, выражение нашего же начала, если наше начало истинное? Вследствие его господства над нами, все прекрасное, благородное, христианское, по необходимости нам свое, хотя бы оно было Европейское, хотя бы Африканское. Голос истины не слабеет, но усиливается своим созвучием со всем, что является истинного, где бы то ни было.

С другой стороны, если бы поклонники Европейского просвещения, от безотчетных пристрастий к тем или другим формам, к тем или другим отрицательным истинам, захотели возвыситься до самого начала умственной жизни человека и народов, которое одно дает смысл и правду всем внешним формам и частным истинам; то без сомнения должны бы были сознаться, что просвещение Запада не представляет этого высшего, центрального, господствующего начала, и, следовательно, убедились бы, что вводить частные формы этого просвещения, значит разрушать, не созидая, и что, если в этих формах, в этих частных истинах есть что либо существенное, то это существенное тогда только может усвоиться нам, когда оно вырастет из нашего корня, будет следствием нашего собственного развития, а не тогда, как упадет к нам извне, в виде противоречия всему строю нашего сознательного и обычного бытия.

Это соображение обыкновенно выпускают из виду даже те литераторы, которые, с добросовестным стремлением к истине, стараются отдать себе разумный отчет в смысле и цели своей умственной деятельности. Но что же сказать о тех, которые действуют безотчетно? Которые увлекаются Западным только потому, что оно не наше, ибо не знают ни характера, ни смысла, ни достоинства того начала, которое лежит в основании нашего исторического быта, и не зная его, не заботятся узнать, легкомысленно смешивая в одно осуждение и случайные недостатки и самую сущность нашей образованности? Что сказать о тех, которые женоподобно прельщаются наружным блеском образованности Европейской, не вникая ни в основание этой образованности, ни в ее внутреннее значение, ни в тот характер противоречия, несостоятельности, саморазрушения, который, очевидно, заключается не только в общем результате Западной жизни, но даже и в каждом ее отдельном явлении, – очевидно, говорю я, в том случае, когда мы не довольствуемся внешним понятием явления, но вникнем в его полный смысл от основного начала до конечных выводов.

Впрочем, говоря это, мы чувствуем между тем, что слова наши теперь еще найдут мало сочувствия. Ревностные поклонники и распространители Западных форм и понятий довольствуются обыкновенно столь малыми требованиями от просвещения, что вряд ли могут дойти до сознания этого внутреннего разногласия Европейской образованности. Они думают, напротив того, что если еще не вся масса человечества на Западе достигла последних границ своего возможного развития, то, по крайней мере, достигли их высшие ее представители; что все существенные задачи уже решены, все тайны раскладены, все недоразумения ясны, сомнения кончены; что мысль человеческая дошла до крайних пределов своего возрастания; что теперь остается ей только распространяться в общее признание, и что не осталось в глубине человеческого духа уже никаких существенных, вопиющих, незаглушимых вопросов, на которые не мог бы он найти полного, удовлетворительного ответа во всеобъемлющем мышлении Запада; по этой причине и нам остается только учиться, подражать и усваивать чужое богатство.

Спорить с таким мнением, очевидно, нельзя. Пусть утешаются они полнотой своего знания, гордятся истиною своего направления, хвалятся плодами своей внешней деятельности, любуются стройностью своей внутренней жизни. Мы не нарушим их счастливого очарования; они заслужили свое блаженное довольство мудрою умеренностью своих умственных и сердечных требований. Мы соглашаемся, что не в силах переубедить их, ибо мнение их крепко сочувствием большинства, и думаем, что разве только со временем может оно поколебаться силою собственного развития. Но до тех пор не будем надеяться, чтобы эти поклонники Европейского совершенства постигли то глубокое значение, которое скрывается в нашей образованности.

Ибо две образованности, два раскрытия умственных сил в человеке и народах, представляет нам беспристрастное умозрение, история всех веков и даже ежедневный опыт. Одна образованность есть внутреннее устроение духа силою извещающейся в нем истины; другая – формальное развитие разума и внешних познаний. Первая зависит от того начала, которому покоряется человек, и может сообщаться непосредственно; вторая есть плод медленной и трудной работы. Первая дает смысл и значение второй, но вторая дает ей содержание и полноту. Для первой нет изменяющегося развития, есть только прямое признание, сохранение и распространение в подчиненных сферах человеческого духа; вторая, быв плодом вековых, постепенных усилий, опытов, неудач, успехов, наблюдений, изобретений и всей преемственно богатящейся умственной собственности человеческого рода, не может быть создана мгновенно, ни отгадана самым гениальным вдохновением, но должна слагаться мало по малу из совокупных усилий всех частных разумений. Впрочем очевидно, что первая только имеет существенное значение для жизни, влагая в нее тот или другой смысл; ибо из ее источника истекают коренные убеждения человека и народов; она определяет Порядок их внутреннего и направление внешнего бытия, характер их частных, семейных и общественных отношений, является начальною пружиною их мышления, господствующим звуком их душевных движений, краской языка, причиною сознательных предпочтений и бессознательных пристрастий, основою нравов и обычаев, смыслом их истории.

Покоряясь направлению этой высшей образованности и дополняя ее своим содержанием, вторая образованность устрояет развитие наружной стороны мысли и внешних улучшений жизни, сама не заключая в себе никакой понудительной силы к тому или к другому направлению. Ибо, по сущности своей и в отделенности от посторонних влияний, она есть нечто среднее между добром и злом, между силою возвышения и силою искажения человека, как всякое внешнее сведение, как собрание опытов, как беспристрастное наблюдение природы, как развитие художественной техники, как и сам познающий разум, когда он действует оторванно от других способностей человека и развивается самодвижно, не увлекаясь низкими страстями, не озаряясь высшими помыслами, но передавая беззвучно одно отвлеченное знание, могущее быть одинаково употреблено на пользу и на вред, на служение правде или на подкрепление лжи.

Самая бесхарактерность этой внешней, логически-технической образованности позволяет ей оставаться в народе или человеке даже тогда, когда они утрачивают или изменяют внутреннюю основу своего бытия, свою начальную веру, свои коренные убеждения, свой существенный характер, свое жизненное направление. Оставшаяся образованность, переживая господство высшего начала, ею управлявшего, поступает на службу другого, и таким образом невредимо переходит все различные переломы истории, беспрестанно возрастая в содержании своем до последней минуты человеческого бытия.

Между тем в самые времена переломов, в эти эпохи упадка человека или народа, когда основное начало жизни раздвояется в уме его, распадается на части и теряет таким образом всю свою силу, заключающуюся преимущественно в цельности бытия: тогда эта вторая образованность, разумно-внешняя, формальная, является единственною опорой неутвержденной мысли и господствует, посредством разумного расчета и равновесия интересов, над умами внутренних убеждений.

История представляет нам несколько подобных эпох перелома, разделенных между собою тысячелетиями, но близко связанных внутренним сочувствием духа, подобно тому сочувствию, какое замечается между мышлением Гегеля и внутренним основанием мышления Аристотеля.

Обыкновенно смешивают эти две образованности. От того в половине 18-го века могло возникнуть мнение, с начала развитое Лессингом и Кондорсетом, и потом сделавшееся всеобщим, – мнение о каком-то постоянном, естественном и необходимом усовершенствовании человека. Оно возникло в противоположность другому мнению, утверждавшему неподвижность человеческого рода, с какими-то периодическими колебаниями вверх и вниз. Может быть, не было мысли сбивчивее этих двух. Ибо, если бы в самом деле человеческий род усовершенствовался, то от чего же человек не делается совершеннее? Если бы ничто в человеке не развивалось, не возрастало, то как бы мы могли объяснить бесспорное усовершенствование некоторых наук?

Одна мысль отрицает в человеке всеобщность разума, прогресс логических выводов, силу памяти, возможность словесного взаимодействия и т. п.; другая убивает в нем свободу нравственного достоинства.

Но мнение о неподвижности человеческого рода должно было уступить в общем признании мнению о необходимом развитии человека, ибо последнее было следствием другого заблуждения, принадлежащего исключительно рациональному направлению последних веков. Заблуждение это заключается в предположении, будто то живое разумение духа, то внутреннее устроение человека, которое есть источник его путеводных мыслей, сильных дел, безоглядных стремлений, задушевной поэзии, крепкой жизни и высшего зрения ума, будто оно может составляться искусственно, так сказать механически, из одного развития логических формул. Это мнение долго было господствующим, покуда, наконец, в наше время начало разрушаться успехами высшего мышления. Ибо логический разум, отрезанный от других источников познавания и не испытавший еще до конца меры своего могущества, хотя и обещает сначала человеку создать ему внутренний образ мыслей, сообщить не формальное, живое воззрение на мир и самого себя; но, развившись до последних границ своего объема, он сам сознает неполноту своего отрицательного ведения и уже вследствие собственного вывода требует себе иного высшего начала, недостижимого его отвлеченному механизму.

Таково теперь состояние Европейского мышления, – состояние, которое определяет отношение Европейского просвещения к коренным началам нашей образованности. Ибо если прежний, исключительно рациональный характер Запада мог действовать разрушительно на наш быт и ум, то теперь, напротив того, новые требования Европейского ума и наши коренные убеждения имеют одинаковый смысл. И если справедливо, что основное начало нашей Православно-Славянской образованности есть истинное (что впрочем доказывать здесь я почитаю ни нужным, ни уместным), – если справедливо, говорю я, что это верховное, живое начало нашего просвещения есть истинное: то очевидно, что как оно некогда было источником нашей древней образованности, так теперь должно служить необходимым дополнением образованности Европейской, отделяя ее от ее особенных направлений, очищая от характера исключительной рациональности и проницая новый смыслом; между тем как образованность Европейская, – как зрелый плод всечеловеческого развития, оторванный от старого дерева, – должна служить питанием для новой жизни, явиться новым возбудительным средством к развитию нашей умственной деятельности.

Поэтому любовь к образованности Европейской, равно как любовь к нашей, обе совпадают в последней точке своего развития в одну любовь, в одно стремление к живому, полному, всечеловеческому и истинно Христианскому просвещению.

Напротив того, в недоразвитом состоянии своем являются они обе ложными: ибо одна не умеет принять чужого, не изменив своему; другая в тесных объятиях своих задушает то, что хочет сберечь. Одна ограниченность происходит от запоздалости мышления и от незнания глубины учения, лежащего основанием нашей образованности; другая, сознавая недостатки первой, слишком запальчиво спешит стать к ней в прямое противоречие. Но при всей их односторонности нельзя не сознаться, что в основании обеих могут лежать одинаково благородные побуждения, одинаковая сила любви к просвещению и даже к отечеству, не смотря на наружную противоположность.

Это понятие наше о правильном отношении нашей народной образованности к Европейской и о двух крайних воззрениях необходимо было нам высказать прежде, чем мы приступим к рассмотрению частных явлений нашей словесности.

Быв отражением словесностей иностранных, наши литературные явления, подобно Западным, преимущественно сосредоточиваются в журналистике.

Но в чем же заключается характер наших периодических изданий? Затруднительно журналу произносить свое мнение о других журналах. Похвала может казаться пристрастием, порицание имеет вид самохвальства. Но как же говорить о литературе нашей, не разбирая того, что составляет ее существенный характер? Как определить настоящий смысл словесности, не говоря о журналах? Постараемся не заботиться о той наружности, какую могут иметь наши суждения.

Старее всех других литературных журналов осталась теперь Библиотека для Чтения . Господствующий характер ее есть совершенное отсутствие всякого определенного образа мыслей. Она хвалит нынче то, что вчера порицала; выставляет нынче одно мнение и нынче же проповедует другое; для того же предмета имеет несколько противоположных взглядов; не выражает никаких особенных правил, никаких теорий, никакой системы, никакого направления, никакой краски, никакого убеждения, никакой определенной основы для своих суждений; и, не смотря на то, однако, постоянно произносит свое суждение обо всем, что является в литературе или науках. Это делает она так, что для каждого особенного явления сочиняет особливые законы, из которых случайно исходит ее порицательный или одобрительный приговор и падает – на счастливого. По этой причине действие, которое производит всякое выражение ее мнения, похоже на то, как бы она совсем не произносила никакого мнения. Читатель понимает мысль судьи отдельно, а предмет, к которому относится суждение, также отдельно ложится в уме его: ибо он чувствует, что между мыслью и предметом нет другого отношения, кроме того, что они встретились случайно и на короткое время, и опять встретившись не узнают друг друга.

Само собою разумеется, что это особенного рода беспристрастие лишает Библиотеку для Чтения всякой возможности иметь влияние на литературу, как журнал, но не мешает ей действовать, как сборник статей, часто весьма любопытных. В редакторе ее заметно, кроме необыкновенной, многосторонней и часто удивительной учености, еще особый, редкий и драгоценный дар: представлять самые трудные вопросы наук в самом ясном и для всех понятном виде, и оживлять это представление своими, всегда оригинальными, часто остроумными замечаниями. Одно это качество могло бы сделать славу всякого периодического издания, не только у нас, но даже и в чужих краях.

Но самая живая часть Б. д. Ч. заключается в библиографии. ее рецензии исполнены остроумия, веселости и оригинальности. Нельзя не смеяться, читая их. Нам случалось видеть авторов, которых творения были разобраны, и которые сами не могли удержаться от добродушного смеха, читая приговоры своим сочинениям. Ибо в суждениях Библиотеки заметно такое совершенное отсутствие всякого серьезного мнения, что самые по наружности злые нападения ее получают от того характер фантастически невинный, так сказать, добродушно сердитый. Ясно, что она смеется не потому, чтобы предмет был в самом деле смешон, а только потому, что ей хочется посмеяться. Она переиначивает слова автора по своему намерению, соединяет разделенные смыслом, разделяет соединенные, вставляет, или выпускает целые речи, чтобы изменить значение других, иногда сочиняет фразы совсем небывалые в книге, из которой выписывает, и сама смеется над своим сочинением. Читатель видит это, и смеется вместе с нею, потому что ее шутки почти всегда остроумны и веселы, потому что они невинны, потому что они не стесняются никаким серьезным мнением, и потому, наконец, что журнал, шутя перед ним, не объявляет притязания ни на какой другой успех, кроме чести: рассмешить и забавить публику.

Между тем, хотя мы с большим удовольствием просматриваем иногда эти рецензии, хотя мы знаем, что шутливость эта составляет, вероятно, главнейшую причину успеха журнала, однако, когда размыслим, какою дорогою ценою покупается этот успех, как иногда, за удовольствие позабавить, продается верность слова, доверенность читателя, уважение к истине, и т. п., – тогда невольно приходит нам в мысли: что, если бы с такими блестящими качествами, с таким остроумием, с такою ученостью, с такою многосторонностью ума, с такою оригинальностью слова соединялись еще другие достоинства, например, возвышенная мысль, твердое и не изменяющее себе убеждение, или хотя беспристрастие, или хотя наружный вид его? – Какое действие могла бы тогда иметь Б. д. Ч., не говорю на литературу нашу, но на всю совокупность нашей образованности? Как легко могла бы она посредством своих редких качеств овладеть умами читателей, развить свое убеждение сильно, распространить его широко, привлечь сочувствие большинства, сделаться судьей мнений, может быть, проникнуть из литературы в самую жизнь, связать ее различные явления в одну мысль и, господствуя таким образом над умами, составить крепко сомкнутое и сильно развитое мнение, могущее быть полезным двигателем нашей образованности? Конечно, тогда она была бы менее забавною.

Характер совершенно противоположный Библиотеке для Чтения представляют Маяк и Отечественные Записки. Между тем как Библиотека в целом составе своем более сборник разнородных статей, чем журнал; а в критике своей имеет целью единственно забаву читателя, не выражая никакого определенного образа мыслей: напротив того, Отечественные Записки и Маяк проникнуты каждый своим резко определенным мнением и выражают каждый свое, одинаково решительное, хотя прямо одно другому противоположное направление.

Отечественные Записки стремятся отгадать и присвоить себе то воззрение на вещи, которое, по их мнению, составляет новейшее выражение Европейского просвещения, и потому, часто меняя свой образ мыслей, они постоянно остаются верными одной заботе: выражать собою самую модную мысль, самое новое чувство из литературы Западной.

Маяк, напротив того, замечает только ту сторону Западного просвещения, которая кажется ему вредною или безнравственною, и, чтобы вернее избежать с ней сочувствия, отвергает все просвещение Европейское вполне, не входя в сомнительные разбирательства. От того один хвалит, что другой бранит; один восхищается тем, что в другом возбуждает негодование; даже одни и те же выражения, которые в словаре одного журнала означают высшую степень достоинства, напр. европеизм, последний момент развития, человеческая премудрость , и пр., – на языке другого имеют смысл крайнего порицания. От того, не читая одного журнала, можно знать его мнение из другого, понимая только все слова его в обратном смысле.

Таким образом, в общем движении литературы нашей односторонность одного из этих периодических изданий полезно уравновешивается противоположною односторонностью другого. Взаимно уничтожая друг друга, каждый из них, не зная того, дополняет недостатки другого, так, что смысл и значение, даже образ мыслей и содержание одного, основываются на возможности существования другого. Самая полемика между ними служит им причиною неразрывной связи и составляет, так сказать, необходимое условие их мысленного движения. Впрочем, характер этой полемики совершенно различен в обоих журналах. Маяк нападает на Отечественные Записки прямо, открыто и с геройскою неутомимостью, замечая их заблуждения, ошибки, оговорки и даже опечатки. Отечественные Записки мало заботятся о Маяке, как журнале, и даже редко говорят о нем; но за то постоянно имеют в виду его направление, против крайности которого стараются выставить противоположную, не менее запальчивую крайность. Эта борьба поддерживает возможность жизни обоих и составляет их главное значение в литературе.

Это противоборство Маяка и Отеч. Записок почитаем мы явлением полезным в литературе нашей потому, что, выражая два крайние направления, они, своею преувеличенностью этих крайностей, необходимо представляют их несколько в карикатуре, и таким образом невольно наводят мысли читателя на дорогу благоразумной умеренности в заблуждениях. Кроме того, каждый журнал в своем роде сообщает много статей любопытных, дельных и полезных для распространения нашей образованности. Ибо мы думаем, что образованность наша должна вмещать в себе плоды обоих направлений; мы не думаем только, чтобы эти направления должны были оставаться в их исключительной односторонности.

Впрочем, говоря о двух направлениях, мы имеем в виду более идеалы двух журналов, чем самые журналы, о которых идет речь. Ибо, к сожалению, ни Маяк, ни Отечественные Записки далеко не достигают той цели, которую они себе предполагают.

Отвергать все Западное и признавать только ту сторону нашей образованности, которая прямо противоположна Европейской, есть, конечно, направление одностороннее; однако, оно могло бы иметь некоторое подчиненное значение, если бы журнал выражал его во всей чистоте его односторонности; но, принимая его своею целью, Маяк смешивает с ним некоторые разнородные, случайные и явно произвольные начала, которые иногда разрушают главное его значение. Так например, полагая в основание всех суждений своих святые истины нашей Православной веры, он вместе с тем принимает еще в основание себе другие истины: положения своей самосочиненной психологии, и судит о вещах по трем критериям, по четырем разрядам и по десяти стихиям. Таким образом, смешивая свои личные мнения с общими истинами, он требует, чтобы система его принята была за краеугольный камень национального мышления. Вследствие этого же смешения понятий, думает оказать великую услугу словесности, уничтожая вместе с Отечественными Записками еще и то, что составляет славу нашей словесности. Так доказывает он, между прочим, что поэзия Пушкина не только ужасная, безнравственная, но что еще в ней нет ни красоты, ни искусства, ни хороших стихов, ни даже правильных рифм. Так, заботясь об усовершенствовании Русского языка и стараясь придать ему мягкость, сладость, звучную прелесть , которые бы сделали его общелюбезным языком всей Европы , сам он, в то же время, вместо того, чтобы говорить языком Русским, употребляет язык собственного своего изобретения.

Вот почему, не смотря на многие великие истины, кой-где выражаемые Маяком, и которые, быв представлены в чистом виде, должны бы были приобрести ему живое сочувствие многих; мудрено, однако же, сочувствовать ему потому, что истины в нем перемешаны с понятиями, по крайней мере странными.

Отечественные Записки, с своей стороны, уничтожают также собственную силу свою другим образом. Вместо того, чтобы передавать нам результаты образованности Европейской, они беспрестанно увлекаются какими-нибудь частными явлениями этой образованности и, не обняв ее вполне, думают быть новыми, являясь в самом деле всегда запоздалыми. Ибо страстное стремление за модностью мнения, страстное желание принять наружность льва в кругу мышления, само по себе уже доказывает удаление от центра моды. Это желание дает нашим мыслям, нашему языку, всей нашей наружности, тот характер неуверенной в себе резкости, тот покрой яркой преувеличенности, которые служат признаком нашего отчуждения именно от того круга, к которому мы ютим принадлежать.

Arrivé de province à Paris, рассказывает один глубокомысленный и почтенный журнал (кажется l’Illustration или Guêpes), arrivé а Paris il voulut s’habiller à la mode du lendemain; U eut exprimer les émotions de son âme par les noeuds de sa cravatte et il abusa de l"épingle.

Конечно, О. З. берут мнения свои из самых новых книг Запада; но эти книги принимают они отдельно от всей совокупности Западной образованности, и потому тот смысл, который имеют они там, является у них совсем в другом значении; та мысль, которая была новою там, как ответ на совокупность окружающих ее вопросов, быв оторвана от этих вопросов, является у нас уже не новою, но только что преувеличенною стариною.

Так, в сфере философии, не представляя ни малейшего следа тех задач, которые составляют предмет современного мышления Запада, 0. 3. проповедуют системы уже устаревшие, но прибавляют к ним некоторые результаты новых, которые с ними не вяжутся. Так, в сфере истории они приняли некоторые мнения Запада, которые явились там как результат стремления к народности; но поняв их отдельно от их источника, они выводят из них же отрицание нашей народности, потому что она не согласна с народностями Запада, – как некогда Немцы отвергали свою народность потому, что она непохожа на Французскую. Так, в сфере литературы заметили Отечеств. Записки, что на Западе не без пользы для успешного движения образованности были уничтожены некоторые незаслуженные авторитеты, и вследствие этого замечания, они стремятся унизить все наши известности, стараясь уменьшить литературную репутацию Державина, Карамзина, Жуковского, Баратынского, Языкова, Хомякова, и на место их превозносят И. Тургенева и Ф. Майкова, поставляя их таким образом в одну категорию с Лермонтовым, который, вероятно, сам избрал бы себе не это место в литературе нашей. Следуя тому же началу, О. З. стараются обновить язык наш своими особенными словами и формами.

Вот почему мы осмеливаемся думать, что как О. З., так и Маяк, выражают направление несколько одностороннее и не всегда истинное. Северная Пчела более политическая газета, чем литературный журнал. Но в неполитической части своей она выражает такое же стремление к нравственности, благоустройству и благочинию, какое О. З. обнаруживают к Европейской образованности. Она судит о вещах по своим нравственным понятиям, довольно разнообразно передает все, что ей кажется замечательным, сообщает все, что ей нравится, доносит обо всем, что ей не по сердцу, очень ревностно, но, может быть, не всегда справедливо.

Мы имеем некоторое основание думать, что не всегда справедливо.

В Литературной Газете мы не умели открыть никакого особенного направления. Это чтение по преимуществу легкое, – чтение дессертное, немного сладкое, немного пряное, литературные конфекты, иногда немного сальные, но тем более приятные для некоторых невзыскательных организмов.

Вместе с этими периодическими изданиями, должны мы упомянуть и о Современнике, потому что он также литературный журнал, хотя признаемся, что нам не хотелось бы смешивать его имя с другими именами. Он принадлежит совсем другому кругу читателей, имеет цель совершенно отличную от других изданий, и особенно не смешивается с ними тоном и способом своего литературного действования. Сохраняя постоянно достоинство своей спокойной независимости, Современник не вступает в запальчивые полемики, не позволяет себе заманивать читателей преувеличенными обещаниями, не забавляет их праздность своею шутливостью, не ищет блеснуть мишурой чужих, непонятых систем, не гоняется тревожно за новостью мнений и не основывает своих убеждений на авторитете моды; но свободно и твердо идет своей дорогой, не сгибаясь перед наружным успехом. От того, со времени Пушкина до сих пор, остается он постоянным вместилищем самых знаменитых имен нашей словесности; от того для писателей менее известных, помещение статей в Современнике есть уже некоторое право на уважение публики.

Между тем, направление Современника не преимущественно, но исключительно литературное. Статьи ученые, имеющие целью развитие науки, а не слова, не входят в состав его. От того образ его воззрения на вещи находится в некотором противоречии с его названием. Ибо в наше время достоинство чисто – литературное уже далеко не составляет существенной стороны литературных явлений. От того, когда, разбирая какое-нибудь произведение словесности, Современник основывает свои суждения на правилах риторики или пиитики, то мы невольно жалеем, что сила его нравственной чистоты истощается в заботах его литературной чистоплотности.

Финский Вестник только начинается, и потому мы не можем еще судить о его направлении; скажем только, что мысль сблизить словесность Русскую с литературами Скандинавскими, по мнению нашему, принадлежит не только к числу полезных, но вместе к числу самых любопытных и значительных нововведений. Конечно, отдельное произведение какого-нибудь Шведского или Датского писателя не может быть вполне оценено у нас, если мы не сообразим его не только с общим состоянием литературы его народа, но, что еще важнее, с состоянием всего частного и общего, внутреннего и внешнего быта этих малоизвестных у нас земель. Если же, как мы надеемся, Финский Вестник познакомит нас с любопытнейшими сторонами внутренней жизни Швеции, Норвегии и Дании; если он представит нам в ясном виде многозначительные вопросы, занимающие их в настоящую минуту; если он раскроет перед нами всю важность тех малоизвестных в Европе умственных и жизненных движений, которые наполняют теперь эти государства; если он представит нам в ясной картине удивительное, почти неимоверное, благосостояние низшего класса, особенно в некоторых областях этих государств; если он удовлетворительно объяснит нам причины этого счастливого явления; если объяснит причины другого, не менее важного обстоятельства, удивительного развития некоторых сторон народной нравственности, особенно в Швеции и Норвегии; если представит ясную картину отношений между различными сословиями, отношений совершенно непохожих на другие государства; если, наконец, все эти важные вопросы свяжет с явлениями литературными в одну живую картину: в таком случае, без сомнения, журнал этот будет одним из самых замечательных явлений в нашей словесности. Другие журналы наши имеют характер преимущественно специальный, и потому мы не можем здесь говорить об них.

Между тем распространение периодических изданий во все концы государства и во все круги грамотного общества, роль, которую они очевидно играют в словесности нашей, интерес, который они возбуждают во всех классах читателей, – все это неоспоримо доказывает нам, что самый характер литературной образованности нашей есть преимущественно журнальный.

Впрочем, смысл этого выражения требует некоторых пояснений.

Литературный журнал не есть литературное произведение. Он только извещает о современных явлениях словесности, разбирает их, указывает место в ряду других, произносит об них свое суждение. Журнал в словесности то же, что предисловие в книге. Следовательно, перевес журналистики в литературе доказывает, что в современной образованности потребность наслаждаться и знать , уступает потребности судить , – подвести свои наслаждения и знания под один обзор, отдать себе отчет, иметь мнение. Господство журналистики в области литературы то же, что господство философских сочинений в области наук.

Но если развитие журналистики у нас основывается на стремлении самой образованности нашей к разумному отчету, к выраженному, формулированному мнению о предметах наук и литературы, то, с другой стороны, неопределенный, сбивчивый, односторонний и вместе сам себе противоречащий характер наших журналов доказывает, что литературные мнения у нас еще не составились; что в движениях образованности нашей более потребность мнений, чем самые мнения; более чувство необходимости их вообще , чем определенная наклонность к тому или другому направлению.

Впрочем, могло ли и быть иначе? Соображая общий характер нашей словесности, кажется, что в литературной образованности нашей нет элементов для составления общего определенного мнения, нет сил для образования цельного, сознательно развитого направления, и не может быть их, покуда господствующая краска наших мыслей будет случайным оттенком чужеземных убеждений. Без сомнения возможны и даже действительно беспрестанно встречаются люди, выдающие какую-нибудь частную мысль, ими отрывчато-понятую, за свое определенное мнение , – люди, называющие свои книжные понятия именем убеждений; но эти мысли, эти понятия, похожи более на школьное упражнение в логике и философии; – это мнение мнимое; одна наружная одежда мыслей; модное платье, в которое некоторые умные люди наряжают свой ум, когда выносят его в салоны, или – юношеские мечты, разлетающиеся при первом напоре жизни действительной. Мы не то разумеем под словом убеждение.

Было время, и не очень давно, когда для мыслящего человека возможно было составить себе твердый и определенный образ мыслей, обнимающий вместе и жизнь, и ум, и вкус, и привычки жизни, и литературные пристрастия, – можно было составить себе определенное мнение единственно из сочувствия с явлениями иностранных словесностей: были полные, целые, доконченные системы. Теперь их нет; по крайней мере, неть общепринятых, безусловно господствующих. Чтобы построить из противоречащих мыслей свое полное воззрение, надобно выбирать, составлять самому, искать, сомневаться, восходить до самого источника, из которого истекает убеждение, то есть, или навсегда остаться с колеблющимися мыслями, или наперед принести с собою уже готовое, не из литературы почерпнутое убеждение. Составить убеждение из различных систем – нельзя, как вообще нельзя составить ничего живого. Живое рождается только из жизни.

Теперь уже не может быть ни Вольтериянцев, ни Жан- Жакистов, ни Жан-Павлистов, ни Шеллингианцев, ни Байронибтов, ни Гетистов, ни Доктринеров, ни исключительных Гегелиянцев (выключая может быть таких, которые, иногда и не читавши Гегеля, выдают под его именем свои личные догадки); теперь каждый должен составлять себе свой собственный образ мыслей, и следовательно, если не возьмет его из всей совокупности жизни, то всегда останется при одних книжных фразах.

По этой причине, литература наша могла иметь полный смысл до конца жизни Пушкина, и не имеет теперь никакого определенного значения.

Мы думаем однако, что такое состояние ее продолжиться не может. Вследствие естественных, необходимых законов человеческого разума, пустота бессмыслия должна когда-нибудь наполниться смыслом.

И в самом деле, с некоторого времени, в одном уголке литературы нашей, начинается уже важное изменение, хотя еще едва заметное по некоторым особым оттенкам словесности, – изменение, не столько выражающееся в произведениях словесности, сколько обнаруживающееся в состоянии самой образованности нашей вообще, и обещающее переобразовать характер нашей подражательной подчиненности в своеобразное развитие внутренних начал нашей собственной жизни. Читатели догадываются, конечно, что я говорю о том Славяно-христианском направлении, которое, с одной стороны подвергается некоторым, может быть, преувеличенным пристрастиям, а с другой, преследуется странными, отчаянными нападениями, насмешками, клеветами; но во всяком случае достойно внимания, как такое событие, которому, по всей вероятности, предназначено занять не последнее место в судьбе нашего просвещения.

Мы постараемся обозначить его со всевозможным беспристрастием, собирая в одно целое его отдельные признаки, тут и там разбросанные, и еще более заметные в мыслящей публике, чем в книжной литературе.

Уже Гёте предугадал это направление я под конец своей жизни утверждал, что истинная поэзия есть поэзия па случай (Gelegenheits-Gedicht). – Впрочем Гёте понимал это по своему. В последнюю эпоху его жизни большая часть поэтических случаев, возбуждавших его вдохновение, были придворный бал, почетный маскарад, иди чей-нибудь день рождения. Наполеона я перевернутой им Европы едва оставила следы во всем собрании его творений. Гёте был всеобъемлющий, величайший и, вероятно, последний поэт жизни индивидуальной , еще не сопроникнувшейся в одно сознание с жизнью общечеловеческою.

Старо-Лютеранская церковь есть явление новое. Она произошла от сопротивления некоторой части Лютеран против соединения их с Реформатами. Нынешний Король Прусский позволил им исповедывать свое учение открыто и отдельно; вследствие того, образовалась новая , под названием Старо-Лютеранской. Она имела свой полный Собор в 1841 году, издала свои особые постановления, учредила для своего управления независящий ни от каких властей свой Высший Церковный Совет, заседающий в Бреславле, от которого одного зависят низшие советы и все церкви их исповедания. По их постановлениям, решительно запрещаются смешанные браки для всех принимающих участие в церковном управлении или в воспитании. Другим же, если не прямо запрещаются, то по крайней мере отсоветываются, как предосудительные. Смешанными же браками называют они не только соединение Лютеран с Католиками, но и Старо-Лютеран с Лютеранами соединенной, так называемой Евангелической церкви.

Глубокомысленные сочинения Розмини, обещающия развитие нового самобытного мышления в Италии, знакомы нам только по журнальным рецензиям. Но сколько можно судить из этих разорванных выписок, кажется, что 18-й век скоро кончится для Италии, и что ее ожидает теперь новая эпоха умственного возрождения, исходящего из нового начала мышления, опирающегося на три стихии Итальянской жизни: религию, историю и искусство.

«Девятнадцатый век» (1832)

Впечатление от статьи такое, что дан анализ нашего века, а не девятнадцатого. Как точно подмечен характер времени, который «едва чувствительно переменялся с переменою поколений; наше время для одного поколения меняло характер свой уже несколько раз... Сравните прежние времена с настоящим; раскройте исторические записки, частные письма, романы и биографии прошедших веков: везде и во всякое время найдете вы людей одного времени... Все воспитаны одномысленными обстоятельствами, образованы одинаковым духом времени... Но взгляните на европейское общество нашего времени: не разногласные мнения одного века найдете вы в нем, нет! Вы встретите отголоски нескольких веков, не столько противные друг другу, сколько разнородные между собой» 1 . Автор замечает, что в конце восемнадцатого века борьба между старыми мнениями и новыми требованиями просвещения отразилась на разрушительном направлении умов, все было направлено на ниспровержение старого. Новое являлось простым отрицанием старого. Свободу понимали как отсутствие прежних утеснений, человечество - как большинство людей, царством разума именовали отсутствие предрассудков. Религия была отвергнута, в науке признавался опыт, в искусстве - подражание неживой природе, в философии - грубый материализм. Французская революция произвела изменение в умах. Умозрение взяло верх над опытом, неверие сменилось мистицизмом, в искусстве предпочтение отдавалось сентиментальности и мечтательности, на смену материализму пришла духовность. Разрушение и насилие как борьба с прошлым веком сменились потребностью мира и единения. Терпимость и уважение к религии, примирение идеализма и материализма - вот основное направление умов XIX века. 2

И.В. Киреевский пишет, что просвещенные люди понимали религию «либо как совокупность обрядов, либо как внутреннее, индивидуальное убеждение в известных истинах. Но это ли религия? Нет, религия не один обряд и не одно убеждение. Для полного развития не только истинной, но даже и ложной религии необходимо единомыслие народа, освященное яркими воспоминаниями, развитое в преданиях односмысленных, сопроникнутое с устройством государственным, олицетворенное в обрядах однозначительных и общенародных, сведенное к одному началу положительному и ощутительное во всех гражданских и семейственных отношениях. Без этих условий есть убеждение, есть обряды, но собственно религии - нет» 3 .

В этой статье Киреевский сформулировал вопросы, на которые он будет отвечать всю свою жизнь. Каждая следующая статья повторяет ее по теме и даже по форме, становясь при этом ступенью на его лествице духовного восхождения, ступенью к пониманию, а в дальнейшем и к прозрению. Тема характера просвещения Европы и его отношения к просвещению России становится его личной темой и темой всего девятнадцатого века. Из нее вытекает и более узкий, но не менее болезненный вопрос: как относиться к реформам Петра I?

Ответов в статье «Девятнадцатый век» мы не найдем, но вопросы уже сформулированы: скоро ли разрушится «Китайская стена» между Европой и Россией, в которой Петр пробил двери и которую Екатерина начала рушить; скоро ли образованность наша возвысится до той степени, до которой дошли просвещенные государства Европы; что должны мы делать, чтобы достигнуть этой цели; должны ли мы брать просвещение из собственной жизни или заимствовать его из Европы; какие начала следует развивать внутри собственной жизни; что мы можем заимствовать от просветившихся прежде нас? 4

Ответы будут в следующих статьях, а здесь только мнение, которое автор высказывает с извинениями, просит не судить его строго. Он говорит, что нам тысяча лет, но в ряду просвещенных государств мы молоды, просвещение не является плодом нашей жизни. Киреевский называет три основных начала, определяющих характер просвещения в Европе и влияющих на ход его развития: христианская религия, характер образования и дух варварских народов, разрушивших Римскую империю и остатки Древнего мира 5 . Эту триаду Киреевский будет использоватьив дальнейших своих работах для сравнения просвещения в Европе и России, но смысл и глубина анализа будут постоянно изменяться.

Автор «Девятнадцатого века» замечает, что у нас есть христианство, есть варвары, но нет наследия классического Древнего мира. С чисто механических позиций христианству в Европе отводится роль судьи и примирителя между варварами и античностью. Варвары просвещаются, наследие античности преобразовывается. Отсюда центральная роль западной Церкви не только в духовном образовании, но и в политическом устройстве. В романтических тонах описываются рыцари и крестовые походы, в которых «первой стихией была Церковь», которая служила источником единодушия и порядка, давала один дух и один нравственный кодекс Европе.

Киреевский еще не знает, что Россия в глубинах своего духа хранит наследие древнего классического мира, но не в языческом его виде, как принял это наследие Запад, а в преображенном и очищенном Православной Церковью виде. Однако им уже подмечено основное. Именно в различном отношении к античности и к ее философии, по его мнению, следует искать различие в просвещении Европы и России.

Признавая наше христианство «чище и святее», Киреевский видит (пока видит) причину нерешительности и малого влияния Церкви на политическое устройство России в отсутствии классического мира. Это и привело, по его мнению, Древнюю Русь к раздробленности на уделы, не связанные духовно. 6

Просвещение в истинном смысле слова, поясняет И.В.Киреевский, определяется не отдельным развитием нашей особенности, но участием в общей жизни просвещенного мира. Наше национальное своим влиянием пересиливало и искажало то просвещение, которое приходило извне. Реформа Петра - не столько развитие, сколько перелом национальности, не внутренний успех, а внешнее нововведение. Но был ли другой путь? Если недоставало классического образования, образованность заимствовалась извне в борьбе с национальностью. Искать в России «национального значит искать необразованного». Если немец ищет чисто немецкого, ему это не мешает образовываться, а нам мешает. Просвещением мы обязаны Петру. Найдена и отправная точка нашего просвещения: время сближения с Европой - это период Минина и Пожарского. 7

По сути, в статье изложен взгляд европейца, который очень хорошо знает Европу и любит ее, знаком с историей России, но совсем ее не знает и не успел ее полюбить.

«В ответ А.С. Хомякову» (1839)

Статья была впервые опубликована после смерти И.В.Киреевского в 1861 году в первом собрании его сочинений. История написания статьи такова. С 1834 года Киреевский почти все зимы проводил в Москве. В 1839 году у него в доме проходили еженедельные вечера для небольшого круга друзей. По условию каждый из гостей должен был по очереди прочесть что-нибудь из вновь написанного. На этих вечерах Гоголь читал свои комедии и первые главы «Мертвых душ», профессор Крюков - статью «О древнегреческой истории». Хомяков - статью «О старом и новом». Статья не предназначалась для печати. Возможно, Хомяков прочитал ее, чтобы вызвать возражения со стороны Киреевского. Ответ была написан и принадлежал к направлению, которое тогда называли православно-славянским, а впоследствии славянофильством. 8

По своей форме статья является ответом, но по духу это уже монолог-размышление. С того времени Киреевский отказывается от полемического тона, он уже призван и предстоит перед Богом, осознает ответственность за сказанное слово. Уже в первом абзаце ощущаются особое волнение и трепет, когда Иван Васильевич начинает говорить о России: «Понятие наше об отношении прошедшего состояния России к настоящему принадлежит не к таким вопросам, о которых мы можем иметь безнаказанно то или иное мнение, как о предметах литературы, о музыке или иностранной политике, но составляет, так сказать, существенную часть нас самих, ибо входит в малейшее обстоятельство, в каждую минуту нашей жизни» 9 . Вопрос об отношении к России и к ее прошлому, по мнению Киреевского, нельзя упрощать. Обычно рассуждают таким образом: если прежняя Россия была лучше теперешней, следует возвратить старое и уничтожить все западное, искажающее русскую особенность; если прежняя Россия была хуже, надо вводить все западное и истреблять русскую особенность. «Если старое было лучше теперешнего, - писал И.В. Киреевский, - из этого еще не следует, чтобы оно было лучше теперь. Что годилось в одно время, при одних обстоятельствах, может не годиться в другое, при других обстоятельствах. Если же старое было хуже, из этого также не следует, чтобы его элементы не могли сами собой развиваться во что-нибудь лучшее, если бы только развитие это не было остановлено насильственным введением элемента чужого. Молодой дуб, конечно, ниже однолетней с ним ракиты, которая видна издалека, рано дает тень, рано кажется деревом и годится на дрова. Но вы, конечно, не услужите дубу тем, что привьете к нему ракиту... Вместо того, чтобы спрашивать: лучше ли была прежняя Россия? - полезнее, кажется спросить: нужно ли для улучшения нашей жизни теперь возвращение к старому русскому, или нужно развитие элемента западного, ему противоположного?.. Сколько бы мы ни были врагами западного просвещения, западных обычаев и тому подобного; но можно ли без сумасшествия думать, что когда-нибудь какою-нибудь силою истребится в России память всего того, что она получила от Европы в продолжение двухсот лет? Можем ли мы не знать того, что знаем, забыть все, что умеем? Еще менее можно думать, что 1000-летнее русское может совершенно уничтожиться от влияния нового европейского. Потому, сколько бы мы ни желали возвращения русского или введения западного быта, но ни того, ни другого исключительно ожидать не можем, а поневоле должны предполагать что-то третье, долженствующее возникнуть из взаимной борьбы двух начал... Не в том дело: которое из двух? Но в том: какое оба они должны получить направление» 10 . Важность вопроса не в приобретении того или другого, а в направлении развития.

Мы подробнее остановимся на рассмотрении Киреевским основ народной жизни в России, потому что его взгляды на этот вопрос в дальнейшем существенно не менялись. Это позволит при знакомстве с другими трудами Киреевского больше внимания уделять духовной стороне дела, о которой в этой статье речь практически не идет.

Киреевский замечает, что, на первый взгляд, между народами России и Запада существует одно очевидно общее - это христианство. Различие заключается в особенных видах христианства, в особенном направлении просвещения. Если мы знаем, откуда происходит общее, необходимо увидеть и причины различий. Он предлагает, восходя (именно как восхождение рассматривает Киреевский приближение к историческим и духовным основам христианства) исторически к началу того или иного вида образованности, искать причину их различия в первых элементах, из которых они составились, или рассматривать уже последующее развитие этих элементов, сравнивая результаты. Если различие, которое мы увидели в элементах, проявится и в результатах их развития, тогда очевидно, что предположение верно, и, основываясь на нем, можно делать заключения.

Киреевский предлагает рассмотреть три элемента, которые явились основанием европейской образованности, - это римское христианство, мир необразованных варваров, разрушивших Римскую империю, и классический мир древнего язычества.

Рассматривая классический мир древнего язычества, не доставшийся в наследие России, он видит в нем торжество формального разума человека, на себе самом основанного. Этот разум проявляется в двух свойственных ему видах - формальной отвлеченности и отвлеченной чувственности. Уклонение Римской Церкви от Восточной произошло, по мнению Киреевского, по причине торжества рационализма над преданием, внешней разумности над внутренним духовным разумом. «В этом последнем торжестве формального разума над верою и преданием, - писал он, - проницательный ум мог уже наперед видеть в зародыше всю теперешнюю судьбу Европы» 11 . Здесь можно увидеть новую философию и индустриализм как пружину общественной жизни, и филантропию, основанную на своекорыстии, и систему воспитания, ускоренную силою возбужденной зависти, и многие результаты надежд и дорогих опытов.

Не следует думать, что изменивший свои взгляды Киреевский начинает обличать Запад. Но ему стала приоткрываться глубина жизни, он увидел под покровом блеска внешней жизни еще одну жизнь, которая и является истинной. Послушаем самого Киреевского. «Я совсем не имею намерения писать сатиру на Запад. Никто больше меня не ценит тех удобств жизни общественной и частной, которые произошли от того же самого рационализма. Да, если говорить откровенно, я и теперь еще люблю Запад, я связан с ним многими неразрывными сочувствиями. Я принадлежу ему своим воспитанием, моими привычками жизни, моими вкусами, моим спорным складом ума, даже сердечными моими привычками. Но в сердце человека есть такие движения, есть такие требования в уме, такой смысл в жизни, которые сильнее всех привычек и вкусов, сильнее всех приятностей жизни и выгод внешней разумности, без которых ни человек, ни народ не могут жить своей настоящей жизнью. Потому, вполне оценивая все отдельные выгоды рациональности, я думаю, что в конечном развитии она своей болезненной неудовлетворенностью явно обнаруживается началом односторонним, обманчивым, обольстительным и предательским. Впрочем, распространяться об этом было бы неуместно. Я припомню только, что все высокие умы Европы жалуются на теперешнее состояние нравственной апатии, на недостаток убеждений, на всеобщий эгоизм, требуют новой духовной силы вне разума, требуют новой пружины жизни вне расчета, одним словом, ищут веры и не могут найти ее у себя, ибо христианство на Западе исказилось своемыслием» 12 .

Говоря о просвещении в России, И.В. Киреевский отмечал, что «у нас образовательное начало заключалось в нашей Церкви» (он так и говорит - «в нашей Церкви»). В ней «вместе с христианством действовали на развитие просвещения еще плодоносные остатки древнего языческого мира». При внимательном рассмотрении оказалось, что Россия тоже имела наследие древнего классического мира, но не во всей полноте его язычества, а в «плодоносных остатках», полученных Россией из Византии вместе с православной верой.

Римская Церковь приняла в себя «зародыш того начала, которое составляло общий оттенок всего греко-языческого развития - начала рационализма». В этом и причина отделения Римской Церкви от Восточной. Некоторые догматы, существовавшие в предании всего христианства она изменила на основе умозаключений, некоторые распространила вследствие того же процесса и вопреки преданию и духу Церкви Вселенской. Логическое убеждение легло в основу католицизма. Схоластическая философия, которая не могла другим способом, как только силою силлогизма, согласовать противоречие между разумом и верой, постепенно становилась принадлежностью духовенства, прежде воспитанного в другом духе. Но если вера логически доказана и логически противопоставлена разуму, то это уже не вера, а логическое отрицание разума. Именно поэтому в период своего схоластического развития католицизм по причине своей рациональности угнетал разум и был его отчаянным врагом. Но желание уничтожить разум произвело противодействие, последствия которого, по мнению Киреевского, составляют характер теперешнего просвещения. 13

Восточное христианство, писал он, не знало ни этой борьбы веры против разума, ни этого торжества разума. Потому и плоды просвещения были совсем другие. В общественном устройстве России имелось много отличий от Запада. Главное отличие - образование общества в «маленькие миры». Частная личная самобытность - основа западного развития - была у нас мало известна, как и общественное самовластие. Человек принадлежал миру. А мир - ему. Поземельная собственность - источник личных прав на Западе - была у нас принадлежностью общества. Лицо участвовало в праве владения, если входило в состав общества.

«Но это общество, - писал Киреевский, - не было самовластное и не могло само себя устраивать, само изобретать себе законы, потому что не было отделено от других ему подобных обществ, управлявшихся однообразным обычаем. Бесчисленное множество этих маленьких миров, составляющих Россию, было все покрыто сетью церквей, монастырей, жилищ уединенных отшельников, откуда постоянно распространялись повсюду одинаковые понятия об общественных отношениях и частных. Понятия эти мало-помалу должны были переходить в убеждения, убеждения - в обычай, который заменял закон, устраивая по всему пространству земель, подвластных нашей Церкви, одну мысль, один взгляд, одно стремление, один порядок жизни. Это повсеместное однообразие обычая было, вероятно, одной из причин его невероятной крепости, сохранившей его живые остатки даже до нашего времени, сквозь все противодействия разрушительных влияний, на продолжении 200 лет стремившихся ввести на место его новые начала» 14 .

Любое изменение в общественном устройстве, не согласное со строем целого, было невозможно. Семейные отношения были определены еще до рождения человека, семья подчинялась миру, мир - сходке, сходка - вече и так далее, пока все круги не смыкались в одной Православной Церкви. Частное разумение или искусственное соглашение не могли основать нового порядка, выдумать новые права и преимущества. Даже слово «право» было неизвестно в России в его западном смысле, но означало только справедливость и правду. Потому никакая власть, по мнению Киреевского, никакому лицу или сословию не могла ни даровать, ни уступить никакого права, ибо правда и справедливость не могут ни продаваться, ни браться, но существуют сами по себе, независимо от условных отношений. На Западе, напротив, все общественные отношения основаны на условии, вне условий нет отношений правильных. Но есть произвол. Поэтому общественный договор - не изобретение энциклопедистов, но идеал, к которому ранее стремились бессознательно, а теперь сознательно. Рациональный элемент превысил христианский. 15

С точки зрения общинных отношений Киреевский рассматривает и княжескую власть, которая существовала на Руси до подчинения удельных княжеств Москве. Разбор и суд, право на которые в некоторых случаях принадлежало князю, не могли совершаться несогласно со всеобъемлющими обычаями. Толкование этих обычаев по той же причине не могло быть произвольное. Общий ход дел осуществлялся миром и приказами, судившими так же, по обычаю вековому и потому всем известному. В крайних случаях князь, нарушивший правильность своих отношений к народу и Церкви, изгонялся самим народом. Очевидно, что собственно княжеская власть заключалась более в предводительстве дружин, чем во внутреннем управлении, более в вооруженном покровительстве, чем во владении областями. 16

Перед глубиной правды рассеиваются последние романтические представления Киреевского о рыцарях и крестовых походах. В России всегда было много людей, желавших жить вне общества, а часто за счет грабежей и разбоев, за счет силы. Но они не могли в России образовать особый класс, потому что своей жизнью отделяли себя от Церкви. После введения христианства были разбойники, шайки, но шайки, отверженные Церковью. Церковь могла бы воспользоваться ими, образуя из них отдельные ордена со своими уставами и направляя против неверных, подобно западным крестоносцам. Она, по словам Киреевского, не сделала этого, потому что не продавала чистоты за временные выгоды. Ничего не было бы проще, как возбудить у нас крестовые походы, причислив разбойников к служителям Церкви и обещав им прощение грехов за убиение неверных, многие бы пошли в честные разбойники. Католицизм так и поступил. «Наша Церковь, - делает вывод Киреевский, - этого не сделала, и потому мы не имели рыцарства, а вместе с ним и того аристократического класса, который был главным элементом всего западного образования» 17 .

Где на Западе было более всего неустройства, там сильнее расцветало рыцарство. В Италии его было меньше всего. Где было меньше рыцарства, там более общество склонялось к народному устройству, где более - к единовластию. Таким образом, считал Киреевский, Западная Церковь образовала из разбойников рыцарей, из власти духовной - власть светскую, из светской полиции - святую инквизицию. Таким же образом действовала и в отношении к языческим наукам и искусствам. Не внутри себя произвела она новое христианское искусство, но прежнее, рожденное и воспитанное другим духом, другой жизнью, направила на украшение своего храма. От этого искусство романтически заиграло, но окончилось поклонением язычеству, поклонением формулам отвлеченной философии. Науки сильно процвели в Европе, но языческая философия, лежащая в их основе,привела их к безбожию. 18

«Россия не блестела ни художествами, ни учеными изобретениями, - писал И.В. Киреевский, - не имея времени развиваться в этом отношении самобытно и не принимая чужого развития, основанного на ложном взгляде и потому враждебного ее христианскому духу. Но зато в ней хранилось первое условие развития правильного, требующего только времени и благоприятных обстоятельств, в ней собиралось и жило то устроительное начало знания, та философия христианства, которая одна может дать правильное основание наукам. Все святые отцы греческие, не исключая самых глубоких писателей, были переведены, и читаны, и переписываемы, и изучаемы в тишине наших монастырей, этих святых зародышей несбывшихся университетов...И эти монастыри были в живом, беспрестанном общении с народом. Какое просвещение в нашем подлом классе не вправе мы заключить из этого одного факта! Но это просвещение не блестящее, но глубокое, не роскошное, не материальное, имеющее целью удобства наружной жизни, но внутреннее, духовное» 19 .

«Как могло все это уничтожиться? - спрашивает Киреевский. - Как возможен был Петр, разрушитель русского и вводитель немецкого?» И сам на это отвечает: «Один факт в нашей истории объясняет нам причину такого несчастного переворота, этот факт есть Стоглавый Собор. Как скоро ересь явилась в Церкви, так раздор духа должен был отразиться и в жизни. Явились партии, более или менее уклоняющиеся от истины. Партия нововводительная одолела партию старины, именно потому, что старина разорвана была разномыслием. Оттуда при разрушении связи духовной, внутренней, явилась необходимость связи вещественной, формальной, оттуда местничество, опричнина, рабство и тому подобное. Оттуда искажение книг по заблуждению и невежеству и исправление их по частному разумению и произвольной критике. Оттуда перед Петром правительство в разномыслии с большинством народа, отвергаемого под названием раскольников. Оттого Петр, как начальник партии в государстве, образует общество в обществе и все, что за тем следует» 20 .

Понимая, что саму особенность русского быта вернуть уже нельзя, Киреевский напоминал, что она заключалась в живом исхождении жизни народа из чистого христианства. И истреблять оставшиеся формы может только тот, кто не верит, что когда-нибудь Россия возвратится к тому живительному духу, которым дышит ее Церковь.

Но как осуществить этот возврат в Церковь, Киреевский сам пока не знает. Он (а вслед за ним и мы) уже разобрался во взаимосвязи между жизнью России и жизнью Церкви, понял во внешних проявлениях различия Запада и Востока, причины этих различий, уяснил рационализм католицизма и ощутил (но пока не осознал) дыхание Святого Духа в Церкви Православной. Он уже понимает, в чем нуждается просвещенная Европа и каким богатством, нами не ценимым, мы обладаем, вот почему и дает в полушутливой форме свой совет: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале; чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу Церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, чего теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу и сами узнали бы то, что имеем» 21 .

«Обозрение современного состояния литературы» (1845)

Обозревая состояние западной литературы, И.В.Киреевский замечает, что многомыслие, разноречие систем и мнений, возникшее от недостатка одного общего убеждения, не только раздробляет самосознание общества, но и действует на отдельного человека, раздваивая каждое движение его души. «Оттого, между прочим, - говорил Киреевский, - в наше время так много талантов и нет ни одного истинного поэта. Ибо поэт создается силою внутренней мысли. Из глубины души своей должен он вынести, кроме прекрасных форм, еще самую душу прекрасного, свое живое цельное воззрение на мир и человека» 22 .

Если у человека нет сердечных целей, господствующим чувством становится отчаяние. Выходя из отчаяния, мысль, не поддержанная высшими целями духа, вступает на службу чувственным интересам или испытывает потребность в вере. «Живое цельное воззрение на мир», «мысль, поддержанная высшими целями духа», «преображенный ум"- вот новая тема и новый взгляд Киреевского на исследуемые проблемы, позволяющий уже точно выяснить понятие «образованность». Он возвышается над сиюминутными проблемами и утверждает, что «все прекрасное, благородное, христианское по необходимости нам свое, хотя бы оно было европейское, хотя бы африканское. Голос истины не слабеет, но усиливается своим созвучием со всем, что является истинного, где бы то ни было. Киреевский не произносит и не произнесет слово «соборность», но само это понятие, выражаемое как «созвучность истине», он возьмет в основу дальнейших рассуждений об особенностях духовной жизни. 23

Многие разногласия в вопросах образованности происходили от невыясненности самого понятия. И.В. Киреевский высказал на первый взгляд очевидные представления: «Две образованности, - писал он, - два раскрытия умственных сил в человеке и народах, представляют нам беспристрастное умозрение, история всех веков и даже ежедневный опыт. Одна образованность есть внутреннее устроение духа силою извещающейся в нем истины; другая - формальное развитие разума и внешних познаний. Первая зависит от того начала, которому покоряется человек, и может сообщаться непосредственно; вторая есть плод медленной и трудной работы. Первая дает смысл и значение второй, но вторая дает ей содержание и полноту. Для первой нет изменяющегося развития, есть только прямое признание, сохранение и распространение в подчиненных сферах человеческого духа; вторая... не может быть создана мгновенно... но должна слагаться мало-помалу из совокупных усилий всех частных разумений. Впрочем, очевидно, что первая только и имеет существенное значение для жизни, влагая в нее тот или иной смысл» 159 . Покоряясь высшей образованности, вторая образованность, не заключая в себе никакой понудительной силы, проявляет себя во внешнем выражении мысли и обустройстве жизни. Вдалеке от посторонних влияний эта образованность есть нечто среднее между добром и злом, между силой, возвышающей человека, и силой, его искажающей.

Присущая второй образованности бесхарактерность, по мысли Киреевского, позволяет ей оставаться в народе или человеке даже тогда, когда они утрачивают или изменяют внутреннюю основу своего бытия, свою начальную веру, свои коренные убеждения. Оставшаяся образованность, переживая господство высшего начала, ею управляющего, поступает на службу другого и таким образом невредимо переходит все переломы истории, беспрестанно возрастая в своем содержании. Во время переломов истории, в эпохи упадка человека или народа основа жизни двоится в уме, распадается на части и теряет свою силу, заключающуюся в цельности бытия. Тогда разумно-внешняя формальная образованность господствует и является единственной опорой неутвержденной мысли. 25

Если эти две образованности смешать, то возникает мнение о каком-то постоянном, естественном и необходимом усовершенствовании человека. Все заблуждения, считал Киреевский, вытекают из предположения, что живое разумение духа, внутреннее устроение человека, которое есть источник его путеводных мыслей, сильных дел, безоглядных стремлений, задушевной поэзии, крепкой жизни и высшего зрения ума, может возникнуть из одного развития логического разума. Но уже становится ясно, что логический разум, оторванный от других источников познания и вследствие этого не испытавший всей полноты своего могущества, сам осознает неполноту своего ведения.

Из этих рассуждений Киреевский делает естественный вывод: если «основное начало нашей православно-славянской образованности истинно (что, впрочем, доказывать здесь я почитаю ненужным и неуместным), - если справедливо, говорю я, что это верховное, живое начало нашего просвещения истинное, то очевидно, что как оно некогда было источником нашей древней образованности, так теперь должно служить необходимым дополнением образованности европейской, отделяя ее от ее особенных направлений, очищая от характера исключительной рациональности и проницая новым смыслом» 26 . Поэтому, по мысли Киреевского, любовь к европейской образованности, равно как любовь и к нашей образованности, совпадают в последней точке своего развития в одну любовь, в одно стремление к живому, полному, всечеловеческому и истинно христианскому просвещению.

Архимандрит Георгий (Шестун), доктор педагогических наук, профессор, академик РАЕН, заведующий межвузовской кафедрой православной педагогики и психологии Самарской Православной Духовной семинарии, настоятель Заволжского монастыря в честь Честного и Животворящего Креста Господня, настоятель Троице-Сергиева подворья г. Самары

Литература

1. Киреевский И.В. Полное собрание сочинений в 2-х томах. Т. 1. - М., 1911. - С. 86.

2. Там же. - С. 88-89.

3. Там же. - С. 94.

4. Там же. - С. 96-97.

5. Там же. - С. 98.

6. Там же. - С. 100.

7. Там же. - С. 105.

8. Там же. - С. 63.

9. Там же. - С. 109.

10. Там же. - С. 109-110.

11. Там же. - С. 112.

12. Там же. - С. 112-113.

13. Там же. - С. 113-114.

14. Там же. - С. 115.

15. Там же. - С. 116.

16. Там же. - С. 116.

17. Там же. - С. 117.

18. Там же. - С. 118.

19. Там же. - С. 119.

20. Там же. - С. 119-120.

21. Там же. - С. 120.

22. Там же. - С. 126.

23. Там же. - С. 157.

24. Там же. - С. 159.

25. Там же. - С. 160.

26. Там же. - С. 161-162.

Полное собраніе сочиненій въ двухъ томахъ. Киреевский Иван Васильевич

Обозрѣніе современнаго состоянія литературы. (1845).

Обозр?ніе современнаго состоянія литературы.

Было время, когда, говоря: словесность , разум?ли обыкновенно изящную литературу; въ наше время изящная литература составляетъ только незначительную часть словесности. Потому мы должны предупредить читателей, что, желая представить современное состояніе литературы въ Европ?, мы по невол? должны будемъ обращать бол?е вниманія на произведенія философскія, историческія, филологическія, политико-экономическія, богословскія, и т. п., ч?мъ собственно на произведенія изящныя.

Можетъ быть, отъ самой эпохи такъ называемаго возрожденія наукъ въ Европ?, никогда изящная литература не играла такой жалкой роли, какъ теперь, особенно въ посл?дніе годы нашего времени, - хотя, можетъ быть, никогда не писалось такъ много во вс?хъ родахъ и никогда не читалось такъ жадно все, что пишется. Еще 18-й в?къ былъ по преимуществу литературный; еще въ первой четверти 19-го в?ка чисто литературные интересы были одною изъ пружинъ умственнаго движенія народовъ; великіе поэты возбуждали великія сочувствія; различія литературныхъ мн?ній производили страстныя партіи; появленіе новой книги отзывалось въ умахъ, какъ общественное д?ло. Но теперь отношеніе изящной литературы къ обществу изм?нилось; изъ великихъ, всеувлекающихъ поэтовъ не осталось ни одного; при множеств? стиховъ и, скажемъ еще, при множеств? зам?чательныхъ талантовъ, - н?тъ поэзіи: незам?тно даже ея потребности; литературныя мн?нія повторяются безъ участія; прежнее, магическое сочувствіе между авторомъ и читателями прервано; изъ первой блистательной роли изящная словесность сошла на роль наперсницы другихъ героинь нашего времени; мы читаемъ много, читаемъ больше прежняго, читаемъ все, что попало; но все мимоходомъ, безъ участія, какъ чиновникъ прочитываетъ входящія и исходящія бумаги, когда онъ ихъ прочитываетъ. Читая, мы не наслаждаемся, еще меньше можемъ забыться; но только принимаемъ къ соображенію, ищемъ извлечь прим?неніе, пользу; - и тотъ живой, безкорыстный интересъ къ явленіямъ чисто-литературнымъ, та отвлеченная любовь къ прекраснымъ формамъ, то наслажденіе стройностію р?чи, то упоительное самозабвеніе въ гармоніи стиха, какое мы испытали въ нашей молодости, - наступающее покол?ніе будетъ знать объ немъ разв? только по преданію.

Говорятъ, что этому надобно радоваться; что литература потому зам?нилась другими интересами, что мы стали д?льн?е; что если прежде мы гонялись за стихомъ, за фразою, за мечтою, то теперь ищемъ существенности, науки, жизни. Не знаю, справедливо ли это; но признаюсь, мн? жаль прежней, неприм?няемой къ д?лу, безполезной литературы. Въ ней было много теплаго для души; а что гр?етъ душу, то можетъ быть не совс?мъ лишнее и для жизни.

Въ наше время изящную словесность зам?нила словесность журнальная. И не надобно думать, что бы характеръ журнализма принадлежалъ однимъ періодическимъ изданіямъ: онъ распространяется на вс? формы словесности, съ весьма немногими исключеніями.

Въ самомъ д?л?, куда ни оглянемся, везд? мысль подчинена текущимъ обстоятельствамъ, чувство приложено къ интересамъ партіи, форма принаровлена къ требованіямъ минуты. Романъ обратился въ статистику нравовъ; - поэзія въ стихи на случай; - исторія, бывъ отголоскомъ прошедшаго, старается быть вм?ст? и зеркаломъ настоящаго, или доказательствомъ какого нибудь общественнаго уб?жденія, цитатомъ въ пользу какого нибудь современнаго воззр?нія; - философія, при самыхъ отвлеченныхъ созерцаніяхъ в?чныхъ истинъ, постоянно занята ихъ отношеніемъ къ текущей минут?; - даже произведенія богословскія на Запад?, по большей части, порождаются какимъ нибудь постороннимъ обстоятельствомъ вн?шней жизни. По случаю одного Кельнскаго епископа написано больше книгъ, ч?мъ по причин? господствующаго нев?рія, на которое такъ жалуется Западное духовенство.

Впрочемъ это общее стремленіе умовъ къ событіямъ д?йствительности, къ интересамъ дня, им?етъ источникомъ своимъ не одн? личныя выгоды или корыстныя ц?ли, какъ думаютъ н?которые. Хотя выгоды частныя и связаны съ д?лами общественными, но общій интересъ къ посл?днимъ происходитъ не изъ одного этого разсчета. По большей части, это просто интересъ сочувствія. Умъ разбуженъ и направленъ въ эту сторону. Мысль челов?ка срослась съ мыслію о челов?честв?. Это стремленіе любви, а не выгоды. Онъ хочетъ знать, что д?лается въ мір?, въ судьб? ему подобныхъ, часто безъ мал?йшаго отношенія къ себ?. Онъ хочетъ знать, чтобы только участвовать мыслію въ общей жизни, сочувствовать ей изнутри своего ограниченнаго круга.

Не смотря на то, однако, кажется, не безъ основанія жалуются многіе на это излишнее уваженіе къ минут?, на этотъ всепоглощающій интересъ къ событіямъ дня, къ вн?шней, д?ловой сторон? жизни. Такое направленіе, думаютъ они, не обнимаетъ жизни, но касается только ея наружной стороны, ея несущественной поверхности. Скорлупа, конечно, необходима, но только для сохраненія зерна, безъ котораго она свищь; можетъ быть, это состояніе умовъ понятно, какъ состояніе переходное; но безсмыслица, какъ состояніе высшаго развитія. Крыльцо къ дому хорошо какъ крыльцо; но если мы расположимся на немъ жить, какъ будто оно весь домъ, тогда намъ отъ того можетъ быть и т?сно и холодно.

Впрочемъ зам?тимъ, что вопросы собственно политическіе, правительственные, которые такъ долго волновали умы на Запад?, теперь уже начинаютъ удаляться на второй планъ умственныхъ движеній, и хотя при поверхностномъ наблюденіи можетъ показаться, будто они еще въ прежней сил?, потому, что по прежнему еще занимаютъ большинство головъ, но это большинство уже отсталое; оно уже не составляетъ выраженія в?ка; передовые мыслители р?шительно переступили въ другую сферу, въ область вопросовъ общественныхъ, гд? первое м?сто занимаетъ уже не вн?шняя форма, но сама внутренняя жизнь общества, въ ея д?йствительныхъ, существенныхъ отношеніяхъ.

Излишнимъ считаю оговариваться, что подъ направленіемъ къ вопросамъ общественнымъ я разум?ю не т? уродливыя системы, которыя изв?стны въ мір? бол?е по шуму, ими произведенному, ч?мъ по смыслу своихъ недодуманныхъ ученій: эти явленія любопытны только какъ признакъ, а сами по себ? несущественны; н?тъ, интересъ къ вопросамъ общественнымъ, зам?няющій прежнюю, исключительно политическую заботливость, вижу я не въ томъ или другомъ явленіи, но въ ц?ломъ направленіи литературы Европейской.

Умственныя движенія на Запад? совершаются теперь съ меньшимъ шумомъ и блескомъ, но очевидно им?ютъ бол?е глубины и общности. Вм?сто ограниченной сферы событій дня и вн?шнихъ интересовъ, мысль устремляется къ самому источнику всего вн?шняго, къ челов?ку, какъ онъ есть, и къ его жизни, какъ она должна быть. Д?льное открытіе въ наук? уже бол?е занимаетъ умы, ч?мъ пышная р?чь въ Камер?. Вн?шняя форма судопроизводства кажется мен?е важною, ч?мъ внутреннее развитіе справедливости; живой духъ народа существенн?е его наружныхъ устроеній. Западные писатели начинаютъ понимать, что подъ громкимъ вращеніемъ общественныхъ колесъ таится неслышное движеніе нравственной пружины, отъ которой зависитъ все, и потому въ мысленной забот? своей стараются перейти отъ явленія къ причин?, отъ формальныхъ вн?шнихъ вопросовъ хотятъ возвыситься къ тому объему идеи общества, гд? и минутныя событія дня, и в?чныя условія жизни, и политика, и философія, и наука, и ремесло, и промышленность, и сама религія, и вм?ст? съ ними словесность народа, сливаются въ одну необозримую задачу: усовершенствованіе челов?ка и его жизненныхъ отношеній.

Но надобно признаться, что если частныя литературныя явленія им?ютъ отъ того бол?е значительности и, такъ сказать, бол?е соку , за то литература въ общемъ объем? своемъ представляетъ странный хаосъ противор?чащихъ мн?ній, несвязанныхъ системъ, воздушныхъ разлетающихся теорій, минутныхъ, выдуманныхъ в?рованій, и въ основаніи всего: совершенное отсутствіе всякаго уб?жденія, которое могло бы назваться не только общимъ, но хотя господствующимъ. Каждое новое усиліе мысли выражается новою системою; каждая новая система, едва рождаясь, уничтожаетъ вс? предыдущія, и уничтожая ихъ, сама умираетъ въ минуту рожденія, такъ, что безпрестанно работая, умъ челов?ческій не можетъ успокоиться ни на одномъ добытомъ результат?; постоянно стремясь къ построенію какого-то великаго, заоблачнаго зданія, нигд? не находитъ опоры, чтобы утвердить хотя одинъ первый камень для нешатающагося фундамента.

Отъ того во вс?хъ сколько нибудь зам?чательныхъ произведеніяхъ словесности, во вс?хъ важныхъ и не важныхъ явленіяхъ мысли на Запад?, начиная съ нов?йшей философіи Шеллинга и оканчивая давно забытою системою Сенъ-Симонистовъ, обыкновенно находимъ мы дв? различныя стороны: одна почти всегда возбуждаетъ сочувствіе въ публик?, и часто заключаетъ въ себ? много истиннаго, д?льнаго и двигающаго впередъ мысль: это сторона отрицательная , полемическая, опроверженіе системъ и мн?ній, предшествовавшихъ излагаемому уб?жденію; другая сторона, если иногда и возбуждаетъ сочувствіе, то почти всегда ограниченное и скоро проходящее: это сторона положительная , то есть, именно то, что составляетъ особенность новой мысли, ея сущность, ея право на жизнь за пред?лами перваго любопытства.

Причина такой двойственности Западной мысли очевидна. Доведя до конца свое прежнее десятив?ковое развитіе, новая Европа пришла въ противор?чіе съ Европою старою и чувствуетъ, что для начала новой жизни ей нужно новое основаніе. Основаніе жизни народной есть уб?жденіе. Не находя готоваго, соотв?тствующаго ея требованіямъ, Западная мысль пытается создать себ? уб?жденіе усиліемъ, изобр?сть его, если можно, напряженіемъ мышленія, - но въ этой отчаянной работ?, во всякомъ случа? любопытной и поучительной, до сихъ поръ еще каждый опытъ былъ только противор?чіемъ другаго.

Многомысліе, разнор?чіе кипящихъ системъ и мн?ній, при недостатк? одного общаго уб?жденія, не только раздробляетъ самосознаніе общества, но необходимо должно д?йствовать и на частнаго челов?ка, раздвояя каждое живое движеніе его души. Отъ того, между прочимъ, въ наше время такъ много талантовъ и н?тъ ни одного истиннаго поэта. Ибо поэтъ создается силою внутренней мысли. Изъ глубины души своей долженъ онъ вынести, кром? прекрасныхъ формъ, еще самую душу прекраснаго: свое живое, ц?льное воззр?ніе на міръ и челов?ка. Зд?сь не помогутъ никакія искусственныя устроенія понятій, никакія разумныя теоріи. Звонкая и трепещущая мысль его должна исходить изъ самой тайны его внутренняго, такъ сказать, надсознательнаго уб?жденія, и гд? это святилище бытія раздроблено разнор?чіемъ в?рованій, или пусто ихъ отсутствіемъ, тамъ не можетъ быть р?чи ни о поэзіи, ни о какомъ могучемъ возд?йствіи челов?ка на челов?ка.

Это состояніе умовъ въ Европ? довольно новое. Оно принадлежитъ посл?дней четверти девятнадцатаго в?ка. Восьмнадцатый в?къ, хотя былъ по преимуществу нев?рующій, но т?мъ не мен?е им?лъ свои горячія уб?жденія, свои господствующія теоріи, на которыхъ успокоивалась мысль, которыми обманывалось чувство высшей потребности челов?ческаго духа. Когда же за порывомъ упоенія посл?довало разочарованіе въ любимыхъ теоріяхъ, тогда новый челов?къ не выдержалъ жизни безъ сердечныхъ ц?лей: господствующимъ чувствомъ его стало отчаяніе. Байронъ свид?тельствуетъ объ этомъ переходномъ состояніи, - но чувство отчаянія, по сущности своей, только минутное. Выходя изъ него, Западное самосознаніе распалось на два противоположныя стремленія. Съ одной стороны, мысль, не поддержанная высшими ц?лями духа, упала на службу чувственнымъ интересамъ и корыстнымъ видамъ; отсюда промышленное направленіе умовъ, которое проникло не только во вн?шнюю общественную жизнь, но и въ отвлеченную область науки, въ содержаніе и форму словесности, и даже въ самую глубину домашняго быта, въ святость семейныхъ связей, въ волшебную тайницу первыхъ юношескихъ мечтаній. Съ другой стороны, отсутствіе основныхъ началъ пробудило во многихъ сознаніе ихъ необходимости. Самый недостатокъ уб?жденій произвелъ потребность в?ры; но умы, искавшіе в?ры, не всегда ум?ли согласить ея Западныхъ формъ съ настоящимъ состояніемъ Европейской науки. Отъ того н?которые р?шительно отказались отъ посл?дней и объявили непримиримую вражду между в?рою и разумомъ; другіе же, стараясь найти ихъ соглашеніе, или насилуютъ науку, чтобы вт?снить ее въ Западныя формы религіи, или хотятъ самыя формы религіи переобразовать по своей наук?, или, наконецъ, не находя на Запад? формы, соотв?тствующей ихъ умственнымъ потребностямъ, выдумываютъ себ? новую религію безъ церкви, безъ преданія, безъ откровенія и безъ в?ры.

Границы этой статьи не позволяютъ намъ изложить въ ясной картин? того, что есть зам?чательнаго и особеннаго въ современныхъ явленіяхъ словесности Германіи, Англіи, Франціи и Италіи, гд? тоже загорается теперь новая, достойная вниманія мысль религіозно-философская. Въ посл?дующихъ нумерахъ Москвитянина над?емся мы представить это изображеніе со всевозможнымъ безпристрастіемъ. - Теперь же въ б?глыхъ очеркахъ постараемся обозначить въ иностранныхъ словесностяхъ только то, что он? представляютъ самаго р?зко замечательнаго въ настоящую минуту.

Въ Германіи господствующее направленіе умовъ до сихъ поръ остается преимущественно философское; къ нему примыкаетъ, съ одной стороны, направленіе исторически-теологическое, которое есть сл?дствіе собственнаго, бол?е глубокаго развитія мысли философской, а съ другой, направленіе политическое, которое, кажется, по большей части надобно приписать чужому вліянію, судя по пристрастію зам?чательн?йшихъ писателей этого рода къ Франціи и ея словесности. Н?которые изъ этихъ Н?мецкихъ патріотовъ доходятъ до того, что ставятъ Вольтера, какъ философа, выше мыслителей Германскихъ.

Новая система Шеллинга, такъ долго ожиданная, такъ торжественно принятая, не согласовалась, кажется, съ ожиданіями Н?мцевъ. Его Берлинская аудиторія, гд? въ первый годъ его появленія съ трудомъ можно было найти м?сто, теперь, какъ говорятъ, сд?лалась просторною. Его способъ примиренія в?ры съ философіей не уб?дилъ до сихъ поръ ни в?рующихъ, ни философствующихъ. Первые упрекаютъ его за излишнія права разума и за тотъ особенный смыслъ, который онъ влагаетъ въ свои понятія о самыхъ основныхъ догматахъ Христіанства. Самые близкіе друзья его видятъ въ немъ только мыслителя на пути къ в?р? . „Я над?юсь, - говоритъ Неандеръ, (посвящая ему новое изданіе своей церковной исторіи) - я над?юсь, что милосердый Богъ скоро сод?лаетъ васъ вполн? нашимъ”. Философы, напротивъ того, оскорбляются т?мъ, что онъ принимаетъ, какъ достояніе разума, догматы в?ры, не развитые изъ разума по законамъ логической необходимости. „Если бы система его была сама святая истина, - говорятъ они, - то и въ такомъ случа? она не могла бы быть пріобр?теніемъ философіи, покуда не явится собственнымъ ея произведеніемъ”.

Этотъ, по крайней м?р?, наружный неусп?хъ д?ла всемірно значительнаго, съ которымъ соединялось столько великихъ ожиданій, основанныхъ на глубочайшей потребности духа челов?ческаго, смутилъ многихъ мыслителей; но вм?ст? былъ причиною торжества для другихъ. И т? и другіе забыли, кажется, что новотворческая мысль в?ковыхъ геніевъ должна быть въ разногласіи съ ближайшими современниками. Страстные Гегельянцы, вполн? довольствуясь системою своего учителя и не видя возможности повести мысль челов?ческую дал?е показанныхъ имъ границъ, почитаютъ святотатственнымъ нападеніемъ на самую истину каждое покушеніе ума развить философію выше теперешняго ея состоянія. Но, между т?мъ, торжество ихъ при мнимой неудач? великаго Шеллинга, сколько можно судить изъ философскихъ брошюръ, было не совс?мъ основательное. Если и правда, что новая система Шеллинга въ той особенности, въ какой она была имъ изложена, нашла мало сочувствія въ теперешней Германіи, то т?мъ не мен?е его опроверженія прежнихъ философій, и преимущественно Гегелевой, им?ли глубокое и съ каждымъ днемъ бол?е увеличивающееся д?йствіе. Конечно, справедливо и то, что мн?нія Гегельянцевъ безпрестанно шире распространяются въ Германіи, развиваясь въ прим?неніяхъ къ искусствамъ, литератур? и вс?мъ наукамъ (выключая еще наукъ естественныхъ); справедливо, что они сд?лались даже почти популярными; но за то многіе изъ первоклассныхъ мыслителей уже начали сознавать недостаточность этой формы любомудрія и ясно чувствуютъ потребности новаго ученія, основаннаго на высшихъ началахъ, хотя и не ясно еще видятъ, съ какой стороны можно имъ ожидать отв?та на эту незаглушимую стремящагося духа потребность. Такъ по законамъ в?чнаго движенія челов?ческой мысли, когда новая система начинаетъ спускаться въ низшіе слои образованнаго міра, въ то самое время передовые мыслители уже сознаютъ ея неудовлетворительность и смотрятъ впередъ, въ ту глубокую даль, въ голубую безпред?льность, гд? открывается новый горизонтъ ихъ зоркому предчувствію.

Впрочемъ надобно зам?тить, что слово Гегельянизмъ не связано ни съ какимъ опред?леннымъ образомъ мыслей, ни съ какимъ постояннымъ направленіемъ. Гегельянцы сходятся между собой только въ метод? мышленія и еще бол?е въ способ? выраженія; но результаты ихъ методы и смыслъ выражаемаго часто совершенно противоположны. Еще при жизни Гегеля, между нимъ и Гансомъ, геніальн?йшимъ изъ его учениковъ, было совершенное противор?чіе въ прим?няемыхъ выводахъ философіи. Между другими Гегельянцами повторяется то же разногласіе. Такъ напр., образъ мыслей Гегеля и н?которыхъ изъ его посл?дователей доходилъ до крайняго аристократизма; между т?мъ какъ другіе Гегельянцы пропов?дуютъ самый отчаянный демократизмъ; были даже н?которые, выводившіе изъ т?хъ же началъ ученіе самаго фанатическаго абсолютизма. Въ религіозномъ отношеніи иные держатся протестантизма въ самомъ строгомъ, древнемъ смысл? этого слова, не отступая не только отъ понятія, но даже отъ буквы ученія; другіе, напротивъ того, доходятъ до самаго нел?паго безбожія. Въ отношеніи искусства, самъ Гегель началъ съ противор?чія нов?йшему направленію, оправдывая романтическое и требуя чистоты художественныхъ родовъ; многіе Гегельянцы остались и теперь при этой теоріи, между т?мъ какъ другіе пропов?дуютъ искусство нов?йшее въ самой крайней противоположности романтическому и при самой отчаянной неопред?ленности формъ и см?шанности характеровъ. Такъ, колеблясь между противоположными направленіями, то аристократическая, то народная, то в?рующая, то безбожная, - то романтическая, то ново-жизненная, - то чисто Прусская, то вдругъ Турецкая, то наконецъ Французская, - система Гегеля въ Германіи им?ла различные характеры, и не только на этихъ противоположныхъ крайностяхъ, но и на каждой ступени ихъ взаимнаго разстоянія образовала и оставила особую школу посл?дователей, которые бол?е или мен?е склоняются то на правую, то на л?вую сторону. Потому ничто не можетъ быть несправедлив?е, какъ приписывать одному Гегельянцу мн?ніе другаго, какъ это бываетъ иногда и въ Германіи, но чаще въ другихъ литературахъ, гд? система Гегеля еще не довольно изв?стна. Отъ этого недоразум?нія большая часть посл?дователей Гегеля терпитъ совершенно незаслуженныя обвиненія. Ибо естественно, что самыя р?зкія, самыя уродливыя мысли н?которыхъ изъ нихъ всего скор?е распространяются въ удивленной публик?, какъ образецъ излишней см?лости или забавной странности, и, не зная всей гибкости Гегелевой методы, многіе невольно приписываютъ вс?мъ Гегельянцамъ то, что принадлежитъ, можетъ быть, одному.

Впрочемъ, говоря о посл?дователяхъ Гегеля, необходимо отличать т?хъ изъ нихъ, которые занимаются приложеніемъ его методы къ другимъ наукамъ, отъ т?хъ, которые продолжаютъ развивать его ученіе въ области философіи. Изъ первыхъ есть н?которые писатели зам?чательные силою логическаго мышленія; изъ вторыхъ же до сихъ поръ неизв?стно ни одного особенно геніальнаго, ни одного, который бы возвысился даже до живаго понятія философіи, проникъ бы дал?е ея вн?шнихъ формъ и сказалъ бы хотя одну св?жую мысль, не почерпнутую буквально изъ сочиненій учителя. Правда, Эрдманъ сначала об?щалъ развитіе самобытное, но потомъ однако 14 л?тъ сряду не устаетъ постоянно переворачивать одн? и т? же общеизв?стныя формулы. Та же вн?шняя формальность наполняетъ сочиненія Розенкранца , Мишлета , Маргейнеке , Гото Рётчера и Габлера , хотя посл?дній кром? того еще переиначиваетъ н?сколько направленіе своего учителя и даже самую его фразеологію, - или отъ того, что въ самомъ д?л? такъ понимаетъ его, или, можетъ быть, такъ хочетъ понять, жертвуя точностію своихъ выраженій для вн?шняго блага всей школы. Вердеръ пользовался н?которое время репутаціей особенно даровитаго мыслителя, покуда ничего не печаталъ и былъ изв?стенъ только по своему преподаванію Берлинскимъ студентамъ; но издавъ логику, наполненную общихъ м?стъ и старыхъ формулъ, од?тыхъ въ изношенное, но вычурное платье, съ пухлыми фразами, онъ доказалъ, что талантъ преподаванія еще не порука за достоинство мышленія. Истиннымъ, единственно в?рнымъ и чистымъ представителемъ Гегельянизма остается до сихъ поръ все еще самъ Гегель и одинъ онъ, - хотя можетъ быть никто бол?е его самого не противор?чилъ въ прим?неніяхъ основному началу его философіи.

Изъ противниковъ Гегеля легко было бы высчитать многихъ зам?чательныхъ мыслителей; но глубже и сокрушительн?е другихъ, кажется намъ, посл? Шеллинга, Адольфъ Тренделенбургъ , челов?къ, глубоко изучившій древнихъ философовъ и нападающій на методу Гегеля въ самомъ источник? ея жизненности, въ отношеніи чистаго мышленія къ его основному началу. Но и зд?сь, какъ во всемъ современномъ мышленіи, разрушительная сила Тренделенбурга находится въ явномъ неравнов?сіи съ созидательною.

Нападенія Гербартіянцевъ им?ютъ, можетъ быть, мен?е логической неодолимости, за то бол?е существеннаго смысла, потому, что на м?сто уничтожаемой системы ставятъ не пустоту безмыслія, отъ которой умъ челов?ческій им?етъ еще бол?е отвращенія, ч?мъ физическая природа; но предлагаютъ другую, уже готовую, весьма достойную вниманія, хотя еще мало оц?ненную систему Гербарта.

Впрочемъ, ч?мъ мен?е удовлетворительности представляетъ философское состояніе Германіи, т?мъ сильн?е раскрывается въ ней потребность религіозная. Въ этомъ отношеніи Германія теперь весьма любопытное явленіе. Потребность в?ры, такъ глубоко чувствуемая высшими умами, среди общаго колебанія мн?ній, и, можетъ быть, всл?дствіе этого колебанія, обнаружилась тамъ новымъ религіознымъ настройствомъ многихъ поэтовъ, образованіемъ новыхъ религіозно-художническихъ школъ и бол?е всего новымъ направленіемъ богословія. Эти явленія т?мъ важн?е, что они, кажется, - только первое начало будущаго, сильн?йшаго развитія. Я знаю, что обыкновенно утверждаютъ противное; знаю, что видятъ въ религіозномъ направленіи н?которыхъ писателей только исключеніе изъ общаго, господствующаго состоянія умовъ. И въ самомъ д?л? оно исключеніе, если судить по матеріяльному, числительному большинству такъ называемаго образованнаго класса; ибо надобно признаться, что этотъ классъ, бол?е ч?мъ когда нибудь, принадлежитъ теперь къ самой л?вой крайности раціонализма. Но не должно забывать, что развитіе мысли народной исходитъ не изъ численнаго большинства. Большинство выражаетъ только настоящую минуту и свид?тельствуетъ бол?е о прошедшей, д?йствовавшей сил?, ч?мъ о наступающемъ движеніи. Чтобы понять направленіе, надобно смотр?ть не туда, гд? больше людей, но туда, гд? больше внутренней жизненности и гд? полн?е соотв?тствіе мысли вопіющимъ потребностямъ в?ка. Если же мы возмемъ во вниманіе, какъ прим?тно остановилось жизненное развитіе Н?мецкаго раціонализма; какъ механически онъ двигается въ несущественныхъ формулахъ, перебирая одни и т? же истертыя положенія; какъ всякое самобытное трепетаніе мысли видимо вырывается изъ этихъ однозвучныхъ оковъ и стремится въ другую, тепл?йшую сферу д?ятельности; - тогда мы уб?димся, что Германія пережила свою настоящую философію, и что скоро предстоитъ ей новый, глубокій переворотъ въ уб?жденіяхъ.

Чтобы понять посл?днее направленіе ея Лютеранскаго богословія, надобно припомнить обстоятельства, служившія поводомъ къ его развитію.

Въ конц? прошедшаго и въ начал? настоящаго в?ка, большинство Н?мецкихъ теологовъ было, какъ изв?стно, проникнуто т?мъ популярнымъ раціонализмомъ, который произошелъ изъ см?шенія Французскихъ мн?ній съ Н?мецкими школьными формулами. Направленіе это распространилось весьма быстро. Землеръ , въ начал? своего поприща, былъ провозглашенъ вольнодумнымъ новоучителемъ; но при конц? своей д?ятельности и не перем?няя своего направленія, онъ же самый вдругъ очутился съ репутаціей закосн?лаго старов?ра и гасильника разума. Такъ быстро и такъ совершенно изм?нилось вокругъ него состояніе богословскаго ученія.

Въ противоположность этому ослабленію в?ры, въ едва зам?тномъ уголк? Н?мецкой жизни сомкнулся маленькій кружокъ людей напряженно в?рующихь , такъ называемыхъ Піетистовъ, сближавшихся н?сколько съ Гернгутерами и Методистами.

Но 1812 годъ разбудилъ потребность высшихъ уб?жденій во всей Европ?; тогда, особенно въ Германіи, религіозное чувство проснулось опять въ новой сил?. Судьба Наполеона, переворотъ, совершившійся во всемъ образованномъ мір?, опасность и спасеніе отечества, переначатіе вс?хъ основъ жизни, блестящія, молодыя надежды на будущее, - все это кип?ніе великихъ вопросовъ и громадныхъ событій не могло не коснуться глубочайшей стороны челов?ческаго самосознанія и разбудило высшія силы его духа. Подъ такимъ вліяніемъ образовалось новое покол?ніе Лютеранскихъ теологовъ, которое естественно вступило въ прямое противор?чіе съ прежнимъ. Изъ ихъ взаимнаго противод?йствія въ литератур?, въ жизни и въ государственной д?ятельности произошли дв? школы: одна, въ то время новая, опасаясь самовластія разума, держалась строго символическихъ книгъ своего испов?данія; другая позволяла себ? ихъ разумное толкованіе. Первая, противоборствуя излишнимъ, по ея мн?нію, правамъ философствованія, примыкала крайними членами своими къ піетистамъ; посл?дняя, защищая разумъ, граничила иногда съ чистымъ раціонализмомъ. Изъ борьбы этихъ двухъ крайностей развилось безконечное множество среднихъ направленій.

Между т?мъ несогласіе этихъ двухъ партій въ самыхъ важныхъ вопросахъ, внутреннее несогласіе разныхъ отт?нковъ одной и той же партіи, несогласіе разныхъ представителей одного и того же отт?нка, и наконецъ, нападенія чистыхъ раціоналистовъ, уже не принадлежащихъ къ числу в?рующихъ, на вс? эти партіи и отт?нки вм?ст? взятые, - все это возбудило въ общемъ мн?ніи сознаніе необходимости бол?е основательнаго изученія Священнаго Писанія, нежели какъ оно совершалось до того времени, и бол?е всего: необходимости твердаго опред?ленія границъ между разумомъ и в?рою. Съ этимъ требованіемъ сошлось и частію имъ усилилось новое развитіе историческаго и особенно филологическаго и философскаго образованія Германіи. Вм?сто того, что прежде студенты университетскіе едва разум?ли по-Гречески, теперь ученики гимназіи начали вступать въ университеты уже съ готовымъ запасомъ основательнаго знанія въ языкахъ: Латинскомъ, Греческомъ и Еврейскомъ. Филологическія и историческія ка?едры занялись людьми зам?чательныхъ дарованій. Богословская философія считала многихъ изв?стныхъ представителей, но особенно оживило и развило ее блестящее и глубокомысленное преподаваніе Шлейермахера , и другое, противоположное ему, хотя не блестящее, но не мен?е глубокомысленное, хотя едва понятное, но, по какому-то невыразимому, сочувственному сц?пленію мыслей, удивительно увлекательное преподаваніе профессора Дауба . Къ этимъ двумъ системамъ примкнула третья, основанная на философіи Гегеля. Четвертая партія состояла изъ остатковъ прежняго Брейтшнейдеровскаго популярнаго раціонализма. За ними начинались уже чистые раціоналисты, съ голымъ философствованіемъ безъ в?ры.

Ч?мъ ярче опред?лялись различныя направленія, ч?мъ многосторонн?е обработывались частные вопросы, т?мъ трудн?е было ихъ общее соглашеніе.

Между т?мъ сторона преимущественно в?рующихъ, строго держась своихъ символическихъ книгъ, им?ла великую вн?шнюю выгоду надъ другими: только посл?дователи Аугсбургскаго испов?данія, пользовавшагося государственнымъ признаніемъ, всл?дствіе Вестфальскаго мира, могли им?ть право на покровительство государственной власти. Всл?дствіе этого многіе изъ нихъ требовали удаленія противомыслящихъ отъ занимаемыхъ ими м?стъ.

Съ другой стороны, эта самая выгода была, можетъ быть, причиною ихъ малаго усп?ха. Противъ нападенія мысли приб?гать подъ защиту вн?шней силы - для многихъ казалось признакомъ внутренней несостоятельности. Къ тому же въ ихъ положеніи была еще другая слабая сторона: самое Аугсбургское испов?даніе основалось на прав? личнаго толкованія. Допускать это право до 16-го в?ка и не допускать его посл? - для многихъ казалось другимъ противор?чіемъ. Впрочемъ, отъ той или отъ другой причины, но раціонализмъ, пріостановленный на время и не поб?жденный усиліями законно-в?рующихъ, сталъ снова распространяться, д?йствуя теперь уже съ удвоенной силой, укр?пившись вс?ми пріобр?теніями науки, покуда, наконецъ, сл?дуя неумолимому теченію силлогизмовъ, оторванныхъ отъ в?ры, онъ достигъ самыхъ крайнихъ, самыхъ отвратительныхъ результатовъ.

Такъ результаты, обнаружившіе силу раціонализма, служили вм?ст? и его обличеніемъ. Если они могли принести н?который минутный вредъ толп?, подражательно повторяющей чужія мн?нія; за то люди, откровенно искавшіе твердаго основанія, т?мъ ясн?е отд?лились отъ нихъ и т?мъ р?шительн?е избрали противоположное направленіе. Всл?дствіе этого, прежнее воззр?ніе многихъ протестантскихъ теологовъ значительно изм?нилось.

Есть партія, принадлежащая самому посл?днему времени, которая смотритъ на протестантизмъ уже не какъ на противор?чіе католицизму, но напротивъ Папизмъ и Тридентскій Соборъ отд?ляетъ отъ католицизма и видитъ въ Аугсбургскомъ испов?даніи самое законное, хотя еще не посл?днее выраженіе безпрерывно развивающейся Церкви. Эти протестантскіе теологи, даже въ среднихъ в?кахъ, признаютъ уже не уклоненіе отъ Христіанства, какъ говорили Лютеранскіе богословы до сихъ поръ, но его постепенное и необходимое продолженіе, почитая не только внутреннюю, но даже и вн?шнюю непрерывающуюся церковность однимъ изъ необходимыхъ элементовъ Христіанства. - Вм?сто прежняго стремленія оправдывать вс? возстанія противъ Церкви Римской, теперь они склонны бол?е къ ихъ осужденію. Охотно обвиняютъ Вальденсовъ и Виклифитовъ, съ которыми прежде находили такъ много сочувствія; оправдываютъ Григорія VII и Иннокентія III, и даже осуждаютъ Гуся, за сопротивленіе законной власти Церкви , - Гуся, котораго самъ Лютеръ, какъ говоритъ преданіе, называлъ предшественникомъ своей лебединой п?сни.

Согласно съ такимъ направленіемъ, они желаютъ н?которыхъ изм?неній въ своемъ богослуженіи и особенно, по прим?ру Епископальной Церкви, хотятъ дать большій перев?съ части собственно литургической надъ пропов?дью. Съ этою ц?лью переведены вс? литургіи первыхъ в?ковъ, и составлено самое полное собраніе вс?хъ старыхъ и новыхъ церковныхъ п?сенъ. Въ д?л? пасторства требуютъ они не только поученій въ храм?, но и ув?щаній на домахъ, вм?ст? съ постояннымъ наблюденіемъ за жизнію прихожанъ. Къ довершенію всего, они желаютъ возвратить въ обычай прежнія церковныя наказанія, начиная отъ простаго ув?щанія до торжественнаго изверженія, и даже возстаютъ противъ см?шанныхъ браковъ. И то и другое въ Старо-Лютеранской церкви уже не желаніе, но догма введенная въ д?йствительную жизнь.

Впрочемъ само собою разум?ется, что такое направленіе принадлежитъ не вс?мъ, но только н?которымъ протестантскимъ богословамъ. Мы зам?тили его бол?е потому, что оно новое, ч?мъ потому, что оно сильное. И не надобно думать, чтобы вообще законно-в?рующіе Лютеранскіе теологи, одинаково признающіе свои символическія книги и согласные между собой въ отверженіи раціонализма, были отъ того согласны въ самой догматик?. Напротивъ, разногласія ихъ еще существенн?е, ч?мъ можетъ представиться съ перваго взгляда. Такъ, наприм?ръ, Юліусъ Мюллеръ , который почитается ими за одного изъ самыхъ законномыслящихъ, т?мъ не мен?е отступаетъ отъ другихъ въ своемъ ученіи о гр?х? ; не смотря на то, что этотъ вопросъ едва ли не принадлежитъ къ самымъ центральнымъ вопросамъ богословія. Генгстенбергъ, самый жестокій противникъ раціонализма, не у вс?хъ находитъ сочувствіе къ этой крайности своего ожесточенія, а изъ числа ему сочувствующихъ весьма многіе разногласятъ съ нимъ въ н?которыхъ частностяхъ его ученія, какъ, наприм?ръ, въ понятіи о Пророчеств? , - хотя особенное понятіе о пророчеств? непрем?нно должно вести за собою особенное понятіе о самомъ отношеніи челов?ческой натуры къ Божеству, то есть, о самой основ? догматики. Толукъ , самый тепломыслящій въ своемъ в?рованіи и самый теплов?рующій въ своемъ мышленіи, обыкновенно почитается своею партіею за излишне либеральнаго мыслителя, - между т?мъ какъ то или другое отношеніе мышленія къ в?р?, при посл?довательномъ развитіи, должно изм?нить весь характеръ в?роученія. Неандеру ставятъ въ вину его всепрощающую терпимость и мягкосердечное сочувствіе съ иноученіями, - особенность, которая не только опред?ляетъ его отличительное воззр?ніе на исторію церкви, но вм?ст? и на внутреннее движеніе челов?ческаго духа вообще, и сл?довательно отд?ляетъ

самую сущность его ученія отъ другихъ. Ничь и Люкке тоже во многомъ несогласны съ своею партіей. Каждый влагаетъ въ свое испов?даніе отличительность своей личности. Не смотря на то, однакоже, Беккъ , одинъ изъ зам?чательн?йшихъ представителей новаго в?рующаго направленія, требуетъ отъ протестантскихъ теологовъ составленія общей, полной, наукообразной догматики, чистой отъ личныхъ мн?ній и независимой отъ временныхъ системъ. Но, сообразивъ все сказанное, мы можемъ, кажется, им?ть н?которое право сомн?ваться въ удобоисполнимости этого требованія. -

О нов?йшемъ состояніи Французской литературы мы скажемъ только весьма немногое, и то, можетъ быть, лишнее, потому, что словесность Французская изв?стна Русскимъ читателямъ врядъ ли не бол?е отечественной. Зам?тимъ только противоположность направленія Французскаго ума направленію мысли Н?мецкой. Зд?сь каждый вопросъ жизни обращается въ вопросъ науки; тамъ каждая мысль науки и литературы обращается въ вопросъ жизни. Знаменитый романъ Сю отозвался не столько въ литератур?, сколько въ обществ?; результаты его были: переобразованіе въ устройств? тюрьмъ, составленіе челов?колюбивыхъ обществъ и т. п. Другой выходящій теперь романъ его, очевидно, обязанъ своимъ усп?хомъ качествамъ не литературнымъ. Бальзакъ, им?вшій такой усп?хъ до 1830 года потому, что описывалъ господствовавшее тогда общество, - теперь почти забытъ именно по этой же причин?. Споръ духовенства съ университетомъ, который въ Германіи породилъ бы отвлеченныя разсужденія объ отношеніи философіи и в?ры, государства и религіи, подобно спору о Кёльнскомъ епископ?, во Франціи возбудилъ только большее вниманіе къ настоящему состоянію народнаго воспитанія, къ характеру д?ятельности Іезуитовъ и къ современному направленію общественной образованности. Всеобщее религіозное движеніе Европы выразилось въ Германіи новыми догматическими системами, историческими и филологическими розысканіями и учеными философскими толкованіями; во Франціи, напротивъ того, оно едва ли произвело одну или дв? зам?чательныя книги, но т?мъ сильн?е обнаружилось въ религіозныхъ обществахъ, въ политическихъ партіяхъ и въ миссіонерскомъ д?йствіи духовенства на народъ. Науки естественныя, которыя достигли такого огромнаго развитія во Франціи, не смотря на то, однакоже, не только исключительно основываются на одной эмпиріи, но и въ самой полнот? развитія своего чуждаются спекулятивнаго интереса, заботясь преимущественно о прим?неніи къ д?лу, о пользахъ и выгодахъ существованія, - между т?мъ какъ въ Германіи каждый шагъ въ изученіи природы опред?ленъ съ точки философскаго воззр?нія, включенъ въ систему и оц?ненъ не столько по своей польз? для жизни, сколько по отношенію своему къ умозрительнымъ началамъ.

Такимъ образомъ въ Германіи теологія и философія составляютъ въ наше время два важн?йшіе предмета общаго вниманія, и соглашеніе ихъ есть теперь господствующая потребность Германской мысли. Во Франціи, напротивъ того, философское развитіе составляетъ не потребность, но роскошь мышленія. Существенный вопросъ настоящей минуты состоитъ тамъ въ соглашеніи религіи и общества . Писатели религіозные, вм?сто догматическаго развитія, ищутъ д?йствительнаго прим?ненія, между т?мъ какъ мыслители политическіе, даже не проникнутые уб?жденіемъ религіознымъ, изобр?таютъ уб?жденія искусственныя, стремясь достигнуть въ нихъ безусловности в?ры и ея надразумной непосредственности.

Современное и почти равносильное возбужденіе этихъ двухъ интересовъ: религіознаго и общественнаго, двухъ противоположныхъ концовъ, можетъ быть, одной разорванной мысли, - заставляетъ насъ предполагать, что участіе нын?шней Франціи въ общемъ развитіи челов?ческаго просв?щенія, ея м?сто въ области науки вообще, должно опред?литься тою особенною сферою, откуда исходятъ оба и гд? смыкаются въ одно эти два различныя направленія. Но какой результатъ произойдетъ отъ этого устремленія мысли? Родится ли отъ того новая наука: наука общественнаго быта , - какъ въ конц? прошедшаго в?ка, отъ совм?стнаго д?йствія философскаго и общественнаго настроенія Англіи, родилась тамъ новая наука народнаго богатства ? Или д?йствіе современнаго Французскаго мышленія ограничится только изм?неніемъ н?которыхъ началъ въ другихъ наукахъ? Суждено ли Франціи совершить или только предначать это изм?неніе? Отгадывать это теперь было бы пустою мечтательностью. Новое направленіе только начинаетъ, и то едва зам?тно, выказываться въ словесности, - еще несознанное въ своей особенности, еще несобранное даже въ одинъ вопросъ. Но во всякомъ случа? это движеніе науки во Франціи не можетъ не казаться намъ значительн?е вс?хъ другихъ стремленій ея мышленія, и особенно любопытно вид?ть, какъ оно начинаетъ выражаться въ противор?чіи прежнимъ началамъ политической экономіи, - науки, съ предметомъ которой оно бол?е всего соприкасается. Вопросы о конкуренціи и монополіи, объ отношеніи избытка произведеній роскоши къ довольству народному, дешевизны изд?лій къ б?дности работниковъ, государственнаго богатства къ богатству капиталистовъ, ц?нности работы къ ц?нности товара, развитія роскоши къ страданіямъ нищеты, насильственной д?ятельности къ умственному одичанію, здоровой нравственности народа къ его индустріальной образованности, - вс? эти вопросы представляются многими въ совершенно новомъ вид?, прямо противномъ прежнимъ воззр?ніямъ политической экономіи, и возбуждаютъ теперь заботу мыслителей. Мы не говоримъ, чтобы новыя воззр?нія вошли уже въ науку. Для этого они еще слишкомъ незр?лы, слишкомъ односторонни, слишкомъ проникнуты осл?пляющимъ духомъ партіи, затемнены самодовольствомъ новорожденія. Мы видимъ, что до сихъ поръ самые нов?йшіе курсы политической экономіи составляются еще по прежнимъ началамъ. Но вм?ст? съ т?мъ мы зам?чаемъ, что къ новымъ вопросамъ возбуждено вниманіе, и хотя не думаемъ, чтобы во Франціи могли они найти свое окончательное р?шеніе, но не можемъ однакоже не сознаться, что ея словесности предназначено первой внести этотъ новый элементъ въ общую лабораторію челов?ческаго просв?щенія.

Это направленіе Французскаго мышленія происходитъ, кажется, изъ естественнаго развитія всей совокупности Французской образованности. Крайняя б?дность низшихъ классовъ служила къ тому только вн?шнимъ, случайнымъ поводомъ, а не была причиною, какъ думаютъ н?которые. Доказательства этому можно найти во внутренней несвязности т?хъ воззр?ній, для которыхъ народная б?дность была единственнымъ исходомъ, и еще бол?е въ томъ обстоятельств?, что б?дность низшихъ классовъ несравненно значительн?е въ Англіи, ч?мъ во Франціи, хотя тамъ господствующее движеніе мысли приняло совершенно другое направленіе.

Въ Англіи вопросы религіозные хотя возбуждаются положеніемъ общественнымъ, но т?мъ не мен?е переходятъ въ споры догматическіе, какъ, наприм?ръ, въ Пусеизм? и у его противниковъ; вопросы общественные ограничиваются м?стными требованіями, или подымаютъ крикъ (a cry, какъ говорятъ Англичане), выставляютъ знамя какого нибудь уб?жденія, котораго значеніе заключается не въ сил? мысли, но въ сил? интересовъ, ему соотв?тствующихъ и вокругъ него собирающихся.

По наружной форм?, образъ мыслей Французовъ часто весьма сходенъ съ образомъ мыслей Англичанъ. Это сходство проистекаетъ, кажется, изъ одинаковости принятыхъ ими философскихъ системъ. Но внутренній характеръ мышленія этихъ двухъ народовъ также различенъ, какъ оба они различны отъ характера мышленія Н?мецкаго. Н?мецъ трудолюбиво и сов?стливо выработываетъ свое уб?жденіе изъ отвлеченныхъ выводовъ своего разума; Французъ беретъ его, незадумавшись, изъ сердечнаго сочувствія къ тому или другому мн?нію; Англичанинъ ари?метически разсчитываетъ свое положеніе въ обществ? и, по итогу своихъ разсчетовъ, составляетъ свой образъ мыслей. Названія: Вигъ, Тори, Радикалъ, и вс? безчисленные отт?нки Англійскихъ партій выражаютъ не личную особенность челов?ка, какъ во Франціи, и не систему его философскаго уб?жденія, какъ въ Германіи, но м?сто, которое онъ занимаетъ въ государств?. Англичанинъ упрямъ въ своемъ мн?ніи, потому, что оно въ связи съ его общественнымъ положеніемъ; Французъ часто жертвуетъ своимъ положеніемъ для своего сердечнаго уб?жденія; а Н?мецъ, хотя и не жертвуетъ однимъ другому, но за то мало и заботится о ихъ соглашеніи. Французская образованность движется посредствомъ развитія господствующаго мн?нія, или моды; Англійская - посредствомъ развитія государственнаго устройства; Н?мецкая - посредствомъ кабинетнаго мышленія. Отъ того Французъ силенъ энтузіазмомъ, Англичанинъ - характеромъ, Н?мецъ - абстрактно-систематическою фундаментальностію.

Но ч?мъ бол?е, какъ въ наше время, сближаются словесности и личности народныя, т?мъ бол?е изглаживаются ихъ особенности. Между писателями Англіи, пользующимися бол?е другихъ знаменитостью литературнаго усп?ха, два литератора, два представителя современной словесности, совершенно противоположные въ своихъ направленіяхъ, мысляхъ, партіяхъ, ц?ляхъ и воззр?ніяхъ, не смотря на то однакоже, оба, въ различныхъ видахъ, обнаруживаютъ одну истину: что пришелъ часъ, когда островитянская отд?ленность Англіи начинаетъ уже уступать всеобщности континентальнаго просв?щенія и сливаться съ нимъ въ одно сочувствующее ц?лое. Кром? этого сходства, Карлиль и Дизраели не им?ютъ между собою ничего общаго. Первый носитъ глубокіе сл?ды Германскихъ пристрастій. Слогъ его, наполненный, какъ говорятъ Англійскіе критики, неслыханнымъ досел? Германизмомъ, встр?чаетъ во многихъ глубокое сочувствіе. Мысли его облечены въ Н?мецкую мечтательную неопред?ленность; направленіе его выражаетъ интересъ мысли, вм?сто Англійскаго интереса партіи. Онъ не пресл?дуетъ стараго порядка вещей, не противится движенію новаго; онъ оц?няетъ оба, онъ любитъ оба, уважаетъ въ обоихъ органическую полноту жизни, и, самъ принадлежа къ партіи прогресса, самымъ развитіемъ ея основнаго начала уничтожаетъ исключительное стремленіе къ нововведеніямъ.

Такимъ образомъ зд?сь, какъ и во вс?хъ современныхъ явленіяхъ мысли въ Европ?, нов?йшее направленіе противор?читъ новому , разрушившему старое .

Дизраели не зараженъ никакимъ иноземнымъ пристрастіемъ. Онъ представитель юной Англіи , - круга молодыхъ людей, выражающихъ особый, крайній отд?лъ партіи Тори. Однако не смотря на то, что молодая Англія д?йствуетъ во имя самой крайности сохранительныхъ началъ, но, если в?рить роману Дизраели, самая основа ихъ уб?жденій совершенно разрушаетъ интересы ихъ партіи. Они хотятъ удержать старое, но не въ томъ вид?, какъ оно существуетъ въ теперешнихъ формахъ, а въ его прежнемъ дух?, требующемъ формы, во многомъ противоположной настоящему. Для пользы аристократіи, хотятъ они живаго сближенія и сочувствія вс?хъ классовъ; для пользы церкви Англиканской, желаютъ ея уравненія въ правахъ съ церковью Ирландскою и другими разномыслящими; для поддержанія перев?са землед?льческаго, требуютъ уничтоженія хл?бнаго закона, ему покровительствующаго. Однимъ словомъ, воззр?ніе этой партіи Тори очевидно разрушаетъ всю особенность Англійскаго Торизма, а вм?ст? съ т?мъ и все отличіе Англіи отъ другихъ государствъ Европы.

Но Дизраели жидъ, и потому им?етъ свои особенные виды, которые не позволяютъ намъ вполн? полагаться на в?рность изображенныхъ имъ уб?жденій молодаго покол?нія. Только необыкновенный усп?хъ его романа, лишеннаго впрочемъ достоинствъ собственно литературныхъ, и бол?е всего усп?хъ автора, если в?рить журналамъ, въ высшемъ Англійскомъ обществ?, даетъ н?которое правдоподобіе его изложенію.

Исчисливъ такимъ образомъ зам?чательн?йшія движенія литературъ Европы, мы сп?шимъ повторить сказанное нами въ начал? статьи, что, обозначая современное, мы не им?ли въ виду представить полной картины настоящаго состоянія словесностей. Мы хот?ли только указать на ихъ посл?днія направленія, едва начинающія высказываться въ новыхъ явленіяхъ.

Между т?мъ, если мы соберемъ все зам?ченное нами въ одинъ итогъ и сообразимъ его съ т?мъ характеромъ Европейскаго просв?щенія, который, хотя развился прежде, но продолжаетъ еще до сихъ поръ быть господствующимъ, то съ этой точки зр?нія откроются намъ н?которые результаты, весьма важные для уразум?нія нашего времени.

Из книги Капитал автора Маркс Карл

Предшествующий период 1845-1860 годов 1845 год. Расцвет хлопчатобумажной промышленности. Очень низкие цены на хлопок.Л.Хорнер пишет об этом времени:«За последние 8 лет я не наблюдал ни одного периода столь интенсивного оживления в делах, как прошлым летом и осенью, в

Из книги Том 21 автора Энгельс Фридрих

АНГЛИЯ В 1845 И 1885 ГОДАХ Сорок лет тому назад Англия стояла перед кризисом, который, по всей видимости, мог быть разрешен только насилием. Гигантское и быстрое развитие промышленности далеко опередило расширение внешних рынков и рост спроса. Каждые десять лет ход

Е. А. Баратынскій. (1845). Баратынскій родился въ 1800 году, т. е. въ одинъ годъ съ Пушкинымъ; оба были ровесники в?ку. - Отъ природы получилъ онъ необыкновенныя способности: сердце глубоко-чувствительное, душу, исполненную незасыпающей любви къ прекрасному, умъ св?тлый,

Из книги Современная литературная теория. Антология автора Кабанова И. В.

Жизнь Стефенса. (1845). Стефенсъ, одинъ изъ первоклассныхъ двигателей наукъ въ Германіи, особенно знаменитъ какъ литераторъ-философъ. Другъ Шеллинга, сначала его своеобразный посл?дователь, потомъ самобытный создатель собственнаго своего направленія, онъ не образовалъ,

Из книги автора

Р?чь Шеллинга. (1845). Шеллингъ нын?шнюю зиму не читаетъ лекцій. Но въ Берлинской Академіи Наукъ, по случаю празднества въ день рожденія Фридриха Великаго (30 Генваря), прочелъ онъ р?чь: о значеніи Римскаго Януса. Сочиненіе это, какъ говорятъ журналы, скоро выйдетъ въ св?тъ, и

Из книги автора

Сельское хозяйство. (1845). Открывая въ журнал? учено-литературномъ особый отд?лъ для сельскаго хозяйства, редакція руководствуется тою мыслію, что въ наше время и особенно въ нашемъ отечеств? наука землед?лія уже не ограничивается исключительно промышленными ц?лями, но въ

Из книги автора

Библіографическія статьи. (1845). Новый 1845 годъ будетъ ли новымъ годомъ для нашей словесности? подаритъ ли онъ ее какимъ нибудь великимъ, геніальнымъ созданіемъ, могущимъ поднять ея упавшій духъ, оживить ея застывающія силы, убить, уничтожить ея мелочную д?ятельность и

Из книги автора

РЕЧЬ 8 ФЕВРАЛЯ 1845 г. Господа!Как вы только что слышали, - впрочем я позволю себе считать это и без того общеизвестным, - мы живём в мире свободной конкуренции. Рассмотрим же несколько подробнее эту свободную конкуренцию и созданный ею общественный порядок. В нашем

Из книги автора

РЕЧЬ 15 ФЕВРАЛЯ 1845 г. Господа!На последнем нашем собрании мне был брошен упрёк в том, что все мои примеры и ссылки относились почти исключительно к другим странам, в особенности к Англии. Говорили, что нам дела нет до Франции и Англии, что мы живём в Германии и наша задача -

Из книги автора

Из книги автора

1845 год 20 МАРКС - АРНОЛЬДУ РУГЕ В ПАРИЖЕ [Париж, январь] 1845 г.Г-ну доктору Руге.Я узнал из достоверных источников, что в полицейской префектуре имеются распоряжения, предписывающие Вам, мне и некоторым другим покинуть Париж в 24 часа, а Францию - в самый короткий срок.

Из книги автора

Ганс Роберт Яусс История литературы как вызов теории литературы Литературный опыт читателя можно описать, не скатываясь в психологию, если использовать понятие читательских ожиданий: для каждого произведения читательские ожидания складываются в момент появления

Ключевые слова

И.В. КИРЕЕВСКИЙ / МЕТОДОЛОГИЯ КРИТИКИ / ИДЕОЛОГИЯ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА / СОБОРНОЕ ЧУВСТВО / ЭПИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ / САКРАЛИЗАЦИЯ ИСКУССТВА И ОТРИЦАНИЕ ЕГО СВЕТСКОГО ХАРАКТЕРА / IVAN KIREYEVSKY / CRITICISM METHODOLOGY / SLAVOPHILE IDEOLOGY / CONCILIAR SENSE / EPIC IDEATION / CONSIDERING ART BEING SACRAL WITH DENIAL ITS SECULAR NATURE

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы - Тихомиров Владимир Васильевич

В статье характеризуется специфика литературно-критического метода одного из основателей славянофильства И. В. Киреевского . Ставится под сомнение традиционная точка зрения о том, что славянофильские идеи у Киреевского сформировались лишь к концу 1830-х годов. Он уже в молодости поставил цель определить особый путь развития национальной словесности в России на основе православных традиций, которые опираются не сочетание эстетических и этических факторов художественного творчества. Интерес издателя «Европейца» к западной цивилизации объяснялся его стремлением подробно её изучить с тем, чтобы понять основные отличия. В результате Киреевский пришёл к выводу о невозможности совместить принципы русской православной культуры с европейской, основанной на католицизме и протестантизме. На этом базируется методология славянофильской литературной критики. Этический принцип, единство «красоты и правды», по убеждению идеолога славянофильства , коренится в традициях русского национального православного соборного чувства . В результате концепция художественного творчества у Киреевского приобрела своего рода партийный, идеологический характер: он утверждает сакральные основы культуры в целом, исключающие её светский, секуляризованный вариант. Киреевский надеется, что в перспективе русские люди будут читать исключительно духовную литературу, с этой целью критик предлагает изучать в школах не европейские языки, а церковно-славянский. В соответствии со своими взглядами на природу художественного творчества критик положительно оценивал главным образом писателей, близких к православному миросозерцанию: В.А. Жуковского, Н.В. Гоголя, Е.А. Баратынского, Н.М. Языкова.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению, автор научной работы - Тихомиров Владимир Васильевич

  • Об одной из причин разногласий западников и славянофилов

    2009 / Рябий М. М.
  • Ап. Григорьев и «Русская беседа»: по поводу «Хищных» и «Смиренных» типов

    2016 / Кунильский Дмитрий Андреевич
  • Итальянский текст в критическом наследии и переписке И. В. Киреевского

    2017 / Пушкарева Юлия Евгеньевна
  • Метафизика личности в философско-антропологических воззрениях славянофильства

    2018 / Логинова Н.В.
  • Славянофильство и западничество: концептуальная оппозиция доктринам классической немецкой идеалистической философии?

    2010 / Липич Т. И.
  • Россия и Запад в философии И. В. Киреевского (к 200-летию со дня рождения)

    2007 / Шпагин Сергей Александрович
  • Христианский и славянский мир братьев Киреевских

    2017 / Ноздрина Ангелина Петровна
  • История русской литературы в рецепции Н. В. Гоголя и И. В. Киреевского

    2011 / Волох Ольга Васильевна
  • К. С. Аксаков о сущности словесного творчества

    2017 / Тихомиров Владимир Васильевич

Literary criticism of the founders of the Slavophile movement: Ivan Kireyevsky

The specificity of the literary-critical method of one of the founders of the Slavophilia Ivan Kireyevsky is characterized in the article. The traditional view that the Slavophile ideas in Ivan Kireyevsky formed only at the end of the 1830s, is being questioned. He already in his youth set a target to define a particular path of development language and literature of the Russian nation in the Empire on the basis of Orthodox traditions that relied on combination of aesthetic and ethical dimensions of artistic creativity. Interest of the publisher of “The European Literary Magazine” of Western civilization was due to his desire to study it in detail in order to understand the main peculiarities. As a result, Ivan Kireyevsky came to the conclusion that it was impossible to reconcile the principles of Russian Orthodox culture with the European one, being based on Catholicism and Protestantism. Methodology of Slavophil literary criticism is based on this. The ethical principle of the unity of “truth and beauty”, the conviction of the Slavophile ideologue, rooted in the traditions of Russian national feelings of the Orthodox conciliar. As a result, the concept of art according to Ivan Kireyevsky , acquired a kind of character of a polical party, of ideology: he claims culture to be on the whole of sacred foundations, that excludes its wordly, secularized version. Ivan Kireyevsky hopes that in the future, Russian people will read spiritual literature exclusively; for this purpose, the critic offers to study in schools Church Slavonic other than European languages. In accordance with his views on the nature of art, the critic positively evaluated mainly writers who were close to the Orthodox worldview: Vasily Zhukovsky, Nikolai Gogol, Yevgeny Baratynsky, Nikolay Yazykov.

Текст научной работы на тему «Литературная критика старших славянофилов: И. В. Киреевский»

Тихомиров Владимир Васильевич

доктор филологических наук, профессор Костромской государственный университет им. Н.А. Некрасова

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА СТАРШИХ СЛАВЯНОФИЛОВ: И.В. КИРЕЕВСКИЙ

В статье характеризуется специфика литературно-критического метода одного из основателей славянофильства - И. В. Киреевского. Ставится под сомнение традиционная точка зрения о том, что славянофильские идеи у Киреевского сформировались лишь к концу 1830-х годов. Он уже в молодости поставил цель определить особый путь развития национальной словесности в России на основе православных традиций, которые опираются не сочетание эстетических и этических факторов художественного творчества. Интерес издателя «Европейца» к западной цивилизации объяснялся его стремлением подробно её изучить с тем, чтобы понять основные отличия. В результате Киреевский пришёл к выводу о невозможности совместить принципы русской православной культуры с европейской, основанной на католицизме и протестантизме. На этом базируется методология славянофильской литературной критики. Этический принцип, единство «красоты и правды», по убеждению идеолога славянофильства, коренится в традициях русского национального православного соборного чувства. В результате концепция художественного творчества у Киреевского приобрела своего рода партийный, идеологический характер: он утверждает сакральные основы культуры в целом, исключающие её светский, секуляризованный вариант. Киреевский надеется, что в перспективе русские люди будут читать исключительно духовную литературу, с этой целью критик предлагает изучать в школах не европейские языки, а церковно-славянский. В соответствии со своими взглядами на природу художественного творчества критик положительно оценивал главным образом писателей, близких к православному миросозерцанию: В.А. Жуковского, Н.В. Гоголя, Е.А. Баратынского, Н.М. Языкова.

Ключевые слова: И.В. Киреевский, методология критики, идеология славянофильства, соборное чувство, эпическое мышление, сакрализация искусства и отрицание его светского характера.

О славянофильской литературной критике написано немало основательных работ, в которых убедительно определены её связи с эстетикой романтизма, движением русских любомудров 1820-х - 1830-х годов, с философией мифологии Шеллинга и другими философскими учениями Европы. В работах Б.Ф. Егорова, Ю.В. Манна, В.А. Кошелева, В.А. Котельникова, Г.В. Зыковой справедливо указывается неприятие славянофилами сугубо эстетического анализа художественных произведений и соотнесённость литературы с нравственными категориями. В большинстве случаев анализ славянофильской критики касался конкретных оценок различных литературных явлений и их связи с литературным процессом. Недостаточно выяснены методологические основания славянофильских представлений о единстве эстетических и этических факторов в самих художественных произведениях и, соответственно, в их анализе, а также православные истоки славянофильской программы художественного творчества. Именно особенностям методологии этого направления критики посвящена настоящая статья.

Исследователи славянофильства (и конкретно деятельности И.В. Киреевского) постоянно подчёркивают, что он пережил сложную и драматическую эволюцию европейски образованного русского интеллигента, поклонника немецкой философии, который впоследствии стал одним из основателей славянофильской доктрины. Однако это традиционное представление о развитии мировоззрения Киреевского нуждается в уточнении. Действительно, он внимательно и с интересом изучал историю европейской цивилизации, включая вопросы религиозные, философские, эстетические, собственно

литературные. Это необходимо было Киреевскому для самоопределения, для осмысления глубоких, по его мнению, различий духовных основ Европы и православной России. Иначе как можно объяснить, например, его суждения, высказанные в письме А.И. Кошелеву ещё в 1827 году, в возрасте 21 года, до начала активной журналистской деятельности: «Мы возвратим права истинной религии, изящное согласим с нравственностию, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим над чистотою слога» . Несколько позднее, в 1830 году, он пишет брату Петру (известному собирателю русского фольклора): понять красоту «можно только одним чувством: чувством братской любви» - «братской нежностью» . По этим высказываниям уже можно сформулировать основные принципы будущей славянофильской критики: органическое единство эстетических и этических начал в художественном произведении, сакрализация красоты и эстетизация истины (естественно, в специфическом православном понимании той и другой). Киреевский с молодых лет сформулировал задачи и перспективы своих религиозно-философских и литературно-критических исканий. При этом литературная позиция Киреевского, как и других славянофилов, не нуждается в оправдании или обвинении, необходимо понять её сущность, мотивацию, развитие традиций.

Основные эстетические и литературно-критические принципы Киреевского проявились уже в первой его статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» («Московский вестник», 1828, № 6). Связь этой статьи с формировавшимися в это время в русской литературной критике принципами фи-

Вестник КГУ им. H.A. Некрасова № 2, 2015

© Тихомиров В.В., 2015

лософского направления очевидна. Философская же критика опиралась на традиции романтической эстетики. «Эстетика раннего славянофильства не могла не носить на себе следов романтических веяний литературной и философской жизни России 30-х годов», - справедливо отмечает В.А. Коше-лев . Знаменательна установка Киреевского на определение именно «характера» поэзии Пушкина, под которым критик имеет в виду своеобразие и оригинальность творческой манеры Пушкина (la maniere) - вводит критик в словесный оборот, видимо, ещё недостаточно знакомое в России французское выражение .

Чтобы осмыслить некоторую закономерность в развитии пушкинского творчества, Киреевский предложил систематизировать его поэтапно, соответственно с определёнными особенностями -с тройственным законом диалектики. На первом этапе творчества Пушкина критик констатирует преимущественный интерес поэта к объективному образному выражению, которое сменяется на следующем этапе стремлением к философскому осмыслению бытия. Тогда же Киреевский обнаруживает у Пушкина наряду с европейским влиянием русское национальное начало. Отсюда, по мнению критика, естественный переход поэта к третьему периоду творчества, который уже отличается национальной самобытностью. «Отличительные черты» «самобытного созидания» определяются критиком пока недостаточно чётко, преимущественно на эмоциональном уровне: это «живописность, какая-то беспечность, какая-то особенная задумчивость и, наконец, что-то невыразимое, понятное лишь русскому сердцу<...> » . В «Евгении Онегине» и особенно в «Борисе Годунове» Киреевский находит доказательства проявления «русского характера», его «добродетелей и недостатков» . Преобладающая особенность зрелого творчества Пушкина, по мнению критика, - погружение в окружающую действительность и «текущую минуту». В развитии Пушкина-поэта Киреевский отмечает «беспрестанное совершенствование» и «соответственность с своим временем» .

Позднее в поэме «Полтава» критик обнаружил «стремление воплотить поэзию в действительности» . Кроме того, он первым определил жанр поэмы как «трагедию историческую», содержащую «очерк века» . Вообще, творчество Пушкина стало для Киреевского показателем народности, самобытности, преодоления традиций европейского романтизма с его склонностью к рефлексии - личностного качества, неприемлемого для идеолога славянофильства, подчёркивавшего преимущество целостного эпического мышления, якобы характерного для русских в большей степени, чем для европейцев.

Наконец, критик формулирует свои представления о народности творчества: чтобы поэту «быть

народным», нужно разделять надежды своего отечества, его стремления, его утраты, - словом, «жить его жизнию и выражать его невольно, выражая себя» .

В «Обозрении русской словесности 1829 года» («Денница, альманах на 1830 год», изданный М. Максимовичем, б. м., б. г.) Киреевский продолжил характеристику русской литературы в философском и историческом плане, одновременно оценивая общественную функцию художника: «Поэт для настоящего что историк для прошедшего: проводник народного самопознания» . Отсюда в литературе «уважение к действительности», связанное с историческим направлением «всех отраслей человеческого бытия. <...> Поэзия <...> должна была также перейти в действительность и сосредоточиться в роде историческом» . Критик имеет в виду и широко распространившееся в 1820-е - 1830-е годы всеобщее увлечение исторической тематикой, и «пронизанность» пониманием исторической значимости насущных проблем современности («семена желанного будущего заключены в действительности настоящего», - подчеркнул в той же статье Киреевский - ). «Бурное развитие исторической и философ-ско-исторической мысли, конечно, не могло не отразиться и на литературе - и не только внешне, тематически, но и на её внутренних художественных свойствах», - утверждает И.М. Тойбин .

В современной русской литературе Киреевский обнаруживает воздействие двух внешних факторов, «двух стихий»: «филантропизм французский» и «немецкий идеализм», которые объединились «в стремлении к лучшей действительности» . В соответствии с этим в художественном произведении сочетаются «существенность» и «дополнительная дума» поэта, то есть объективный и субъективный творческие факторы. В этом прослеживается дуалистическая концепция художественного творчества, характерная для романтической эстетики. Киреевский констатирует как признак преодоления романтического дуализма «борение двух начал - мечтательности и существенности», что «должно <...> предшествовать их примирению» .

Концепция искусства у Киреевского - часть философии действительности, поскольку, по его мнению, в литературе наблюдается «стремление согласовать воображение с действительностью, правильность форм с свободою содержания» . На место искусства приходит «исключительное стремление к практической деятельности». Критик констатирует в поэзии и в философии «сближение жизни с развитием человеческого духа» .

Характерные для европейской эстетики представления о художественном творчестве, основанные на принципе преодоления дуализма, по

мнению Киреевского, - «искусственно отысканная середина», хотя для исторического направления современной литературы актуален принцип: «красота однозначительна с правдою» . В результате своих наблюдений Киреевский делает вывод: «Именно из того, что Жизнь вытесняет Поэзию, должны мы заключить, что стремление к Жизни и к Поэзии сошлись и что <...> час для поэта Жизни наступил» .

Эти последние умозаключения критик сформулировал в статье «Девятнадцатый век» («Европеец», 1832, № 1, 3), из-за неё и был запрещён журнал, в котором Киреевский был не только издателем и редактором, но автором большинства публикаций. Представления о сущности художественного творчества у Киреевского в это время как будто укладываются в систему европейской философии искусства, однако появляются и критические нотки в адрес европейских традиций в русской литературе. Как многие современники, придерживавшиеся романтической концепции искусства, Киреевский утверждает: «Будем беспристрастны и сознаемся, что у нас ещё нет полного отражения умственной жизни народа, у нас ещё нет литературы .

Автор статьи считает важной причиной духовного кризиса в Западной Европе господство логического, рационального мышления: «Весь результат такого мышления мог заключаться только в познании отрицательном, ибо разум, сам себя развивающий, сам собою и ограничивается» . С этим связано и отношение к религии, которая зачастую в Европе сводится к обряду или «индивидуальному убеждению». Киреевский утверждает: «Для полного развития <...> религии необходимо единомыслие народа, <...> развитие в преданиях односмысленных, сопроникнутое с устройством государственным, олицетворённое в обрядах однозначительных и общенародных, сверенное к одному началу положительному и ощутительное во всех гражданских и семейственных отношениях» .

Естественно возникает вопрос о соотношении просвещения европейского и российского, которые коренным образом отличаются и в историческом плане. Киреевский опирается на закон диалектики, в соответствии с которым «каждая эпоха условливается предыдущею, и всегда прежняя заключает в себе семена будущей, так что в каждой из них являются те же стихии, но в полнейшем развитии» . Большое значение имеет принципиальное отличие православной ветви христианства от западной (католицизма и протестантизма). Русская церковь никогда не была политической силой и всегда оставалась «чище и светлее» .

Наряду с констатацией различий и преимуществ православия перед западным христианством Киреевский признаёт, что России в её истории явно

недоставало цивилизующей силы античности («классического мира»), сыгравшего большую роль в «образованности» Европы. Поэтому «как могли бы мы достигнуть образованности, не заимствуя извне? И образованность заимствованная не должна ли быть в борьбе с чуждою ей национальностию?» -констатирует автор статьи. Тем не менее «народ, начинающий образовываться, может заимствовать его (просвещение. - В.Т.), прямо водворить у себя без предыдущего, непосредственно применяя его к своему настоящему быту» .

В «Обозрении русской литературы за 1831 год» («Европеец», 1832, ч. 1, № 1-2) характеристике современного литературного процесса уделяется гораздо больше внимания. Автор статьи подчёркивает стремление читателей в Европе и в России актуализировать содержательную сторону художественных произведений. Он утверждает, что «литература чистая, самоценная - едва заметна посреди всеобщего стремления к делам более существенным» , тем более в России, где литература остаётся «единственным указателем нашего умственного развития» . Доминирование художественной формы не удовлетворяет Киреевского: «Художественное совершенство <...> есть качество второстепенное и относительное <...>, его достоинство не самобытно и зависит от внутренней, его одушевляющей поэзии» , следовательно, имеет субъективный характер. К тому же русских писателей до сих пор судят «по чужим законам», потому что собственные не выработаны. Сочетание объективного и субъективного факторов, по мнению критика, является важнейшим условием художественного творчества: художественное произведение должно состоять «из верного и вместе поэтического представления жизни», как она «отражается в ясном зеркале поэтической души» .

В статье «О стихотворениях Языкова» («Телескоп», 1834, № 3-4) у Киреевского появляются новые представления о специфике художественного творчества, основанные не на условии соответствия содержания и формы, а на органическом их единстве, взаимной обусловленности. По мнению автора статьи, «пред картиною художника творческого забываем искусство, стараясь понять мысль, в ней выраженную, постигнуть чувство, зародившее эту мысль. <...> На некоторой степени совершенства искусство само себя уничтожает, обращаясь в мысль, превращаясь в душу» . Киреевский отвергает саму возможность сугубо художественного анализа произведения искусства. Критикам, которые «хотят доказывать красоту и заставляют вас наслаждаться по правилам, <.> в утешение остаются произведения обыкновенные, для которых есть законы положительные» <.> . В поэзии соприкасаются «мир неземной» и мир «действительной жизни», в результате об-

разуется «верное, чистое зеркало» личности поэта. Киреевский делает вывод о том, что поэзия - «не просто тело, в которое вдохнули душу, но душа, которая приняла очевидность тела» , а «поэзия, не проникнутая существенностью, не может иметь влияния» .

В сформулированной Киреевским концепции художественного творчества прослеживается противопоставление языческого искусства («тело, в которое вдохнули душу» - явное напоминание о мифе про Пигмалиона и Галатею) и христианского (душа, принявшая «очевидность тела»). И как будто в продолжение этой мысли в известной статье «В ответ А.С. Хомякову» (1839 г.), где, как считают исследователи, Киреевский окончательно сформулировал свою славянофильскую доктрину, он прямо утверждает, что романтизм поклонился язычеству и что для нового искусства должен явиться «миру новый служитель христианской красоты» . Автор статьи уверен, что «когда-нибудь Россия возвратится к тому живительному духу, которым дышит её церковь», и для этого нет необходимости возвращаться к прошедшим «особенностям русского быта» 3, [с. 153]. Итак, определено, что основа развития цивилизации России, её духовного возрождения, в том числе становления своего направления в художественном творчестве - православие. Это мнение разделяли все славянофилы.

В «Записке о направлении и методах первоначального образования народа» (1839 г.) Киреевский настаивает на том, что обучение грамотности и художественное творчество должны быть подчинены «понятиям веры» «преимущественно перед знанием», поскольку вера «есть убеждение, связанное с жизнью, дающее особенный цвет <...>, особенный склад всем другим мыслям <.> в отношении своём к догмату вера имеет несколько общего с чувством изящного: ни одно философское определение красоты не может сообщить понятию о ней в той полноте и силе, <.> в какой сообщает его одно воззрение на изящное произведение» . Опять подчёркивается религиозная основа всякого художественного творчества.

Самая обширная статья Киреевского «Обозрение современного состояния литературы» («Москвитянин», 1845, № 1, 2, 3) содержит достаточно полную славянофильскую программу художественного творчества. Критик выносит окончательный приговор культу красоты в искусстве: ушли в прошлое «отвлечённая любовь к прекрасным формам, <...> наслаждение стройностью речи, <...> упоительное самозабвение в гармонии стиха <...>». Но, продолжает Киреевский, ему «жаль прежней, не применяемой к делу, бесполезной литературы. В ней было много тёплого для души <.> изящную словесность заменила словесность журнальная. <.> Везде мысль подчинена текущим обстоятельствам <...>, форма приноровлена к требованиям

минуты. Роман обратился в статистику нравов, поэзия - в стихи на случай <...>» . Литература с установкой на приоритет содержания и идеи над формой критика тоже не удовлетворяет: в ней заметно «излишнее уважение к минуте», всепоглощающий интерес к событиям дня, к внешней, деловой стороне жизни (здесь явно имеется в виду ставшая известной к середине 1840-х годов «натуральная школа»). Киреевский утверждает, что эта литература «не обнимает жизни, но касается только её наружной стороны, <...> несущественной поверхности». Такое произведение - своего рода «скорлупа без зерна» .

Критик видит в литературе с явной гражданской тенденцией европейское влияние, но подчёркивает, что у русских писателей подражание Европе имеет довольно поверхностный характер: у европейцев в центре внимания «сама внутренняя жизнь общества, <...> где и минутные события дня, и вечные условия жизни, <...> и сама религия, и вместе с ними словесность народа сливается в одну необозримую задачу: усовершенствование человека и его жизненных отношений» . Кроме того, в европейских литературах всегда есть «сторона отрицательная, полемическая, опровержение систем мнений», и «сторона положительная», составляющая «особенность новой мысли» . Этого, по мнению Киреевского, недостаёт современной русской литературе.

Спецификой европейского мышления, считает критик, является способность к «многомыслию», которое «раздробляет самосознание общества» и «частного человека». Где «святилище бытия раздроблено разноречием верований или пусто их отсутствием, там не может быть речи <...> о поэзии» . Поэт же «создаётся силою внутренней мысли. Из глубины души своей должен он вынести кроме прекрасных форм ещё самую душу прекрасного: своё живое, цельное воззрение на мир и человека» .

Киреевский констатирует кризис европейских духовных ценностей, утверждая, что европейцы «выдумывают себе новую религию без церкви, без предания, без откровения и без веры» . Это упрёк и европейской литературе, которой мешает «господствующий рационализм в её мысли и жизни» . Произведения русской литературы пока ещё остаются «отражениями европейских», и они «всегда несколько ниже и слабее <.> подлинников» . Традиции «прежней России», которые «составляют теперь единственную сферу её народного быта, не развились в литературное просвещение наше, но остались нетронутыми, оторванные от успехов нашей умственной деятельности» . Для развития русской литературы необходимо сочетать европейское и своё, которые «совпадают в последней точке своего развития в одну любовь, в одно стремление к живому,

полному <.. .> и истинно христианскому просвещению» . «Живые истины» Запада - «остатки христианских начал», хотя и искажённых; «выражение нашего же начала» - это то, что должно быть «в основании мира православно-словенского» .

Критик не зачёркивает полностью достижения Западной Европы, хотя и считает западное христианство искажающим основы истинной веры. Он уверен, что православие должно стать основой подлинной отечественной литературы, но пока не конкретизирует её отличительные признаки, возможно, об этом планировалось написать в продолжении статьи, которого не последовало.

Подтверждение своим представлениям о самобытной русской литературе Киреевский обнаружил в историко-литературной концепции С.П. Ше-вырёва, публичным чтениям которого он посвятил специальную статью («Москвитянин», 1845, № 1). Шевырёв не принадлежал к славянофилам, но оказался их единомышленником в понимании роли православия в развитии русской словесности. Не случайно Киреевский подчёркивает, что лекции Шевырёва, который по существу открыл русскому обществу древнюю русскую литературу, представляют собой событие «исторического самопознания». Для Шевырёва характерно понятие «о словесности вообще как о живом выражении внутренней жизни и образованности народа» . История русской словесности, по его мнению, - это история «просвещения древнерусского», которое начинается с воздействия «христианской веры на наш народ» .

Православие и народность - вот основания будущей русской литературы, какой её представляет Киреевский. Он считает, что народностью проникнуто творчество И.А. Крылова, хотя в довольно узкой басенной форме. «Что Крылов выразил в своё время и в свое басенной сфере, то в наше время и в сфере более обширной выражает Гоголь», - утверждает критик. Гоголевское творчество оказалось для славянофилов подлинным обретением, в Гоголе они находили воплощение своих заветных надежд на новую, самобытную русскую литературу. Со времени появления в печати первого тома «Мёртвых душ» (1842 г.) между славянофилами и их оппонентами, прежде всего Белинским, развернулась настоящая борьба за Гоголя, каждая сторона стремилась «присвоить» писателя себе, по-своему актуализировала его творчество.

В библиографической заметке («Москвитянин», 1845, № 1) Киреевский утверждает, что Гоголь представляет своим творчеством «силу русской народности», возможность соединения «нашей словесности» и «жизни нашего народа» . Понимание специфики гоголевского творчества Киреевским коренным образом отличается от того, как его интерпретировал теоретик «натуральной

школы» В.Г. Белинский. По мнению Киреевского, «не потому Гоголь народен, что содержание рассказов его взято по большей части из русской жизни: содержание не характер» . У Гоголя в «глубине души его таятся особенные звуки, потому что в слове его блестят особенные краски, в его воображении живут особенные образы, исключительно свойственные русскому народу, тому свежему, глубокому народу, который не утратил ещё своей личности в подражаниях иностранному <...>. В этой особенности Гоголя заключается глубокое значение его оригинальности». В его творчестве таится «красота своенародная, окружённая невидимым строем сочувственных звуков». Гоголь «не отрывает мечту от жизненной сферы, но <...> связывает художественное наслаждение, подлежащее сознанию» .

Киреевский не раскрывает подробности творческого метода Гоголя, однако в суждениях критика присутствует важная мысль о преимущественно субъективном, личностном начале в его произведениях. По мнению Киреевского, необходимо «судить о мысли художественного произведения по данным, в нём самом заключающимся, а не по догадкам, извне к нему прилагаемым» . Это опять намёк на критическую позицию сторонников «натуральной школы», которые по-своему, преимущественно в социальном плане воспринимали гоголевское творчество.

В другом случае, формулируя своё представление об особенностях художественной литературы, Киреевский высказал мнение, что в произведении необходима мысль, «проведённая сквозь сердце» . Авторская идея, осердеченная личностным чувством, становится показателем духовных ценностей, присущих художнику и проявляющихся в его творчестве.

Размышления Киреевского о русской литературе сопровождались всё большей уверенностью в том, что необходимо возродить и укрепить её (литературы) фундаментальное основание - православие. В рецензии на повесть Ф. Глинки «Лука да Марья» («Москвитянин», 1845, № 2) критик напоминает, что исконно в русском народе «жития святых, поучения святых отцов и богослужебные книги составляют<...> любимый предмет чтения, источник его духовных песен, обычную сферу его мышления» . Прежде, до европеизации России, это был «весь образ мыслей всех классов общества <...>, понятия одного сословия были дополнением другого, и общая мысль держалась крепко и цело в общей жизни народа <.> из одного источника - церкви» .

В современном русском обществе, продолжает рецензент, «господствующая образованность» удалилась от «убеждений и понятий народных», и это не пошло на пользу обеим сторонам. Новая гражданская литература предлагает народу «книги

лёгкого чтения <...>, забавляющие читателя странностью эффектов», или «книги чтения тяжёлого», «не приноровленные к его уже готовым понятиям <...>. Вообще чтение вместо цели назидания получает целью удовольствие» .

Киреевский открыто настаивает на возрождении традиции сакрального слова в литературе: «Из веры и убеждения исходят святые подвиги в сфере нравственной и великие мысли в сфере поэзии» . Не случайно один из первых исследователей литературной деятельности славянофилов историк К.Н. Бестужев-Рюмин отмечал: «Они верят в святость слова <...>» . Тем самым ставится под сомнение необходимость существования современной светской, секуляризованной литературы, в которой тоже присутствуют духовные, нравственные начала, но без открытого дидактизма и стремления к фундаментальной церковности. Киреевский даже считает необходимым изучать церковно-славянский язык вместо новых европейских.

Природа художественного творчества, его сущность, истоки поэтического слова, естественно, тоже оставались предметом пристального интереса Киреевского. Эстетические проблемы актуализировались в связи с популярностью в Европе в 1830-х - 1840-х годах философских идей близкого к романтизму Ф. Шеллинга, а несколько позднее его оппонента - Г. Гегеля. Русские славянофилы учитывали теоретические разыскания немецких философов, особенно Шеллинга. В статье под заголовком «Речь Шеллинга» (1845 г.) Киреевский сосредоточился на его философии мифологии, восприняв мифологию как первоначальную форму «естественной религии», в которой проявился «великий, всеобщий <...> процесс внутренней жизни», «действительное бытие в Боге» . Религиозное откровение, резюмирует автор статьи взгляды Шеллинга, «независимо от всякого учения», представляет «не одно идеальное, но вместе и реальное, отношение человека к Богу» . Киреевский признаёт, что «философия искусства не может не касаться мифологии» , более того, мифология и породила философию искусства и само искусство, «судьба каждого народа заключается в его мифологии» , во многом определяется ею.

Один из существенных принципов эстетики Шеллинга, который учитывался Киреевским, звучит так: «Реальное у Шеллинга содержит в себе идеальное как свой высший смысл, но обладает, кроме того, иррациональной конкретностью и жизненной полнотой» .

Обсуждение проблемы развития русской литературы было продолжено Киреевским в статье «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России» («Московский сборник», 1852, т. 1). Здесь Киреевский выступает за то,

чтобы в духовной жизни народа «смысл красоты и правды хранить в <.> неразрывной связи, <.> которая бережёт общую цельность человеческого духа», в то время как «западный мир, напротив того, основал красоту свою на обмане воображения, на заведомо ложной мечте или на крайнем напряжении одностороннего чувства, рождающегося из умышленного раздвоения ума». Запад не сознаёт, что «мечтательность есть сердечная ложь и что внутренняя цельность бытия необходима не только для истины разума, но и для полноты изящного наслаждения» . В этих умозаключениях очевидно явное противопоставление традиций цельности, соборности мировосприятия русского человека (как это понимали славянофилы) и индивидуалистической «раздробленности духа» европейца. Этим, по мнению критика, определяются принципиальные различия культурных традиций и особенностей понимания природы искусства слова в Европе и в России. Рассуждения Киреевского имеют во многом умозрительный характер, они основываются на априорно принятых славянофилами положениях об особом историческом, религиозном и цивилизационном пути России.

Из современных Киреевскому русских писателей ближе всего ему были поэты В.А. Жуковский, Е.А. Баратынский, Н.М. Языков. В их творчестве критик находил дорогое для него духовное, нравственное и художественное начало. Поэзию Жуковского он охарактеризовал следующим образом: «Эта простодушная искренность поэзии есть именно то, чего нам недостаёт» . В переведённой Жуковским «Одиссее» Киреевский находит «неходульную поэзию»: «Каждое выражение равно годится в прекрасный стих и в живую действительность, <...> везде равная красота правды и меры». «Одиссея» «будет действовать не только на литературу, но и на нравственное настроение человека» . Киреевский постоянно подчёркивает единство этических и эстетических ценностей в художественном произведении.

Для понимания поэзии Баратынского, утверждает критик, недостаточно внимания к «наружной отделке» и «внешней форме» - у поэта много «глубокой возвышенно нравственной <...> деликатности ума и сердца» . Баратынский «в самой действительности открыл <...> возможность поэзии <...>. Отсюда утверждение его, что всё истинное, вполне представленное не может быть ненравственное, оттого самые обыкновенные события, самые мелкие подробности жизни являются поэтическими, когда мы смотрим на них сквозь гармонические струны его лиры <...> ... все случайности и все обыкновенности жизни принимают под его пером характер значительности поэтической» .

Самым близким для Киреевского духовно и творчески был Н.М. Языков, по поводу которого критик высказал мысль, что при восприятии

его поэзии «забываем искусство, стараясь понять мысль, в ней выраженную, постигнуть чувство, зародившее эту мысль» . Поэзия Языкова для критика - воплощение широкой русской души, способной проявить себя в разных качествах. Особенность этой поэзии определяется как «стремление к душевному простору» . Одновременно замечена тенденция более глубокого проникновения поэта «в жизнь и действительность», развития поэтического идеала «до большей существенности» .

Киреевский избирает для критического анализа тот литературный материал, который ему ближе, который помогает сформулировать основные принципы своей философско-эстетической и литературно-критической позиции. Как критик, он явно небеспристрастен, его критика носит черты своего рода публицистики, поскольку руководствуется определёнными, заранее сформулированными

идеологемами, стремится возродить традиции сакральной, основанной на православных ценностях русской словесности.

Библиографический список

1. Алексеев С.А. Шеллинг // Ф. Шеллинг: pro et contra. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 2001. - 688 с.

2. Бестужев-Рюмин К.Н. Славянофильское учение и его судьбы в русской литературе // Отечественные записки. - 1862. - Т. CXL. - №2.

3. Киреевский И.В. Критика и эстетика. - М.: Искусство, 1979. - 439 с.

4. Кошелев В.А. Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов (1840 - 1850-е годы). - Л.: Наука, 1984. - 196 с.

5. Тойбин И.М. Пушкин. Творчество 1830-х годов и вопросы историзма. - Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1976. - 158 с.

← Вернуться

×
Вступай в сообщество «tvmoon.ru»!
ВКонтакте:
Я уже подписан на сообщество «tvmoon.ru»